— Потому что ты — мерзкий злой развратник! — скинув одеяло, ответила Николетт. — Для тебя радость издеваться надо мной!

Голос у неё дрожал, словно от слёз.

— Да что я такого сделал? — растерянно спросил он. — Хотел поговорить с тобой по душам, а ты злишься!

Он притянул Николетт к себе, стал гладить и целовать, но она лишь сглатывала слёзы. И упорно сопротивлялась, отталкивая его руки и изо всех сил сжимая колени. Борьба закончилась победой Окассена — он насильно раздвинул ей ноги, а потом соединил их у себя на талии.

Вскоре Николетт уже двигалась ему в такт и глубоко вздыхала, подгоняя горячую волну, разливающуюся в животе. Она давно перестала воображать Бастьена, чтобы получить любовное наслаждение. Они с Окассеном притёрлись друг к другу телами, как кинжал и ножны, и заранее ощущали, когда и как наступит сладкий финал.

— Боже, я понял! — тяжело дыша, проговорил Окассен, откидываясь на подушки. — Ты от ревности так разозлилась, верно? Ты ревнуешь меня, значит, всё-таки, любишь? Правда, Николетт?

— Спи, ради Бога! — устало ответила она — Ты меня замучил своими глупостями!

Глава 25. Сплетни

Они выехали из дому за три дня до Троицы, чтобы успеть в Рюффай к празднику. Окассен вёз перед собой на коне Робера, Николетт — малыша Тьерри. Дени усадили с Дамьеном, мадам Бланка взяла на седло свою маленькую тёзку. Дети впервые ехали так далеко, да и Николетт ни разу не была в восточном краю графства.

Погода стояла дивная — тепло, но не душно, с нежным ветерком из леса. Над полями парили ястребы, луга звенели от стрекота бесчисленных кузнечиков, вдали на фоне ярко-синего неба виднелись силуэты оленей.

— Как здесь красиво! — говорила Николетт.

На губах у неё всю дорогу играла мечтательная улыбка. Кажется, впервые в жизни она чувствовала себя такой счастливой... впервые после той волшебной весны с Бастьеном, думала она.

Одну ночь по пути они провели в замке некого барона де Веррена, которого Окассен встречал на турнирах в Орлеане. Барон был так любезен, что даже провёл гостей на башенку в крепостной стене, чтобы они могли полюбоваться окрестностями с высоты.

— Вот это да! Когда я вырасту, я тоже построю себе замок! — с воодушевлением сказал Робер.

Все засмеялась, кроме Окассена.

— А что смешного? — спросил он. — Мои сыновья далеко пойдут, я уверен!

Николетт в душе соглашалась с ним. Её мальчики начинали разговаривать и ходить раньше, чем дети всех знакомых женщин. Они схватывали всё на лету, от грамоты до боевых навыков. «А может быть, судьба возмещает мне так за сиротство, бедность и разбитую любовь?» — думала она.

Второй раз пришлось заночевать на постоялом дворе. Семья де Витри заняла сразу три комнаты.

—Зачем три? — возмущалась мадам Бланка. — Хватило бы и двух! В одной дети и слуги, в другой — вы двое да я.

— Матушка, я не желаю, чтобы кто-либо ночевал со мной и моей женой! — сердито сказал Окассен.

— Надеюсь, ты не возражаешь против Тьерри? — шутливо спросила Николетт, чтобы смягчить его грубость.

— Тьерри можно, — серьёзно ответил он.

Они заказали ужин и только уселись за длинный стол, как в зал вошли четверо путников. Двое, видно, пожилые супруги, были в богатой добротной одежде. За ними шёл слуга, крепко державший за руку молодого человека со странно дёргающимся лицом. Увидев семейство де Витри, юноша весь задрожал и спросил с ужасом в голосе:

— Кто эти люди? Они не заберут меня?

— Никто тебя не заберёт, сынок, иди спокойно, — не оборачиваясь, ответила женщина.

Они сели за стол, и только сейчас Николетт заметила, что запястье молодого безумца привязано к руке слуги прочной верёвкой.

Над столом Витри словно нависла каменная глыба. Все сидели молча, даже дети, стараясь не смотреть на Окассена. А он, наоборот, со страхом поглядывал на безумца за соседним столом.

— Кто будет сладкое? — быстро спросила Николетт. — Хозяйка сказала, у них есть абрикосовая пастила и медовые пирожки.

Дети оживились, и вновь потёк спокойный разговор. Но тут по залу прошла хозяйская собака, маленькая пушистая дворняжка. Увидев её, молодой человек за соседним столом завопил от ужаса и попытался схватить со стола нож. Отец молча влепил ему затрещину и отодвинул нож подальше. Окассен вздрогнул, как будто ударили его самого. И больше не смотрел в ту сторону, ел мало и совсем не разговаривал.

Николетт чувствовала, что в душу к ней влезает томительный холодный ужас. А вдруг вид сумасшедшего так напугает Окассена, что его болезнь вернётся? Она пыталась отвлечь его от мрачных мыслей. После ужина сунула ему в руки Тьерри и велела поиграть с ним, пока она уложит старших детей.