— Рад, что вы всё поняли правильно, Александр Васильевич, — сказал Зотов. — Я действительно не хотел, чтобы у вас возникли проблемы с казначейством. Но сейчас без вашей помощи не обойтись.

Я повернул с Шепчущего моста на усыпанную песком парковую дорожку, которая вела к моему особняку.

— Так что у вас случилось?

— Арестованные наотрез отказались отвечать на мои вопросы, — сказал Зотов. — Никакие уговоры не помогают. Молчат, мерзавцы, будто воды в рот набрали.

— Понимаю вашу досаду, — сказал я, — но я-то чем могу вам помочь? Может быть, вам стоит обратиться к вашему менталисту?

С менталистом, который работал на Тайную службу, мы познакомились в то время, когда я расследовал пропажу магического дара у Ивана Горчакова. Тогда господин Серебряков по просьбе Никиты Михайловича несколько дней следил за моим домом, но я быстро его раскусил.

Потом мы виделись, когда арестовали темного мага Стригалова.

— Менталист возьмется за дело, если у нас с вами ничего не выйдет, — сказал Никита Михайлович, — но я надеюсь обойтись без него. Дело в том, что эти кладовики хотят поговорить с вами.

— Отлично, — обрадовался я.

— Точнее, не так, — исправился Зотов. — Они будут говорить только с вами, и ни с кем больше.

— А откуда они узнали обо мне? — поинтересовался я.

— Вашего имени они не знают, но хотят поговорить с тем, кто умудрился их поймать.

— Так это же вы их изловили, — удивился я.

— Да, я так им и сказал, — ответил Зотов, — но они не поверили. В общем, я буду вам очень признателен, Александр Васильевич, если вы подъедете в управление.

— Когда? — уточнил я.

— Как можно скорее, — ответил Зотов. — Мне не терпится записать показания этих коротышек.

— Я только-только подъезжаю к дому, — объяснил я. — Встречал в аэропорту Игната и Прасковью Ивановну. Так что к вам доберусь через час, не раньше.

Я немного слукавил. На самом деле мне было достаточно открыть дверь, чтобы оказаться в управлении Тайной службы.

Больше того, именно так я и собирался поступить. Не трястись же через всю столицу на извозчике?

Но и торопиться я не хотел. В конце концов, жизнь не состоит из одних расследований.

— Никита Михайлович хочет, чтобы я приехал в управление Тайной службы, — сказал я, останавливая мобиль возле ворот.

— Ты прямо сейчас уйдешь? — огорчилась Лиза.

— Нет, — улыбнулся я. — Мы успеем выпить чаю и поделиться новостями.

— Расскажешь, зачем он тебя приглашает?

— Конечно, — кивнул я. — Задержанные кладовики, не хотят говорить ни с кем, кроме меня. Но они надежно заперты в камере, не могут воспользоваться магией или сбежать, так что один час ничего не решит.

Я помог Игнату выгрузить чемоданы из багажника и загнал мобиль в гараж.

Уголёк, недоверчиво принюхиваясь, встречал нас возле калитки.

— Знакомьтесь, — весело сказал я. — Это магический кот, который решил поселиться в нашем доме.

Прасковья Ивановна разулыбалась так, что в уголках ее глаз собрались морщинки.

— Кис-кис-кис, — позвала она, протягивая руку.

Уголек подошел к Прасковье Ивановне и потерся ухом о её ладонь.

— Все правильно, — одобрил я. — Именно Прасковья Ивановна будет следить за тем, чтобы ты хорошо и своевременно питался, так что постарайся наладить с ней отношения.

Кот как будто понял меня. Он задрал голову, посмотрел Прасковье Ивановне в глаза и мяукнул басом. Затем пошел к крыльцу, поминутно оглядываясь.

Бронзовые колокольчики на ограде мелодично зазвенели.

— Как же хорошо дома, ваше сиятельство! — умилился Игнат, входя в калитку.

Он свистнул чемоданом, и они послушно полетели вслед за Игнатом.

Игнат взмахнул рукой, и чемоданы скрылись за углом особняка. Наверное, направились к дому, который Савелий Куликов выстроил для Игната и Прасковьи Ивановны.

— Давайте все вместе выпьем чаю, — предложил я, — а потом вы разберете чемоданы и отдохнете с дороги. А когда я вернусь из управления Тайной службы, мы устроим долгий дружеский ужин и совместим его с неторопливой беседой.

Моё предложение было принято единогласно, так что мы дружно накрыли на стол и принялись пить чай и разговаривать.

— Как вы отдохнули? — с улыбкой спросил я. — Понравилось?

— Ещё бы, — вздохнула Прасковья Ивановна. — Так-то хорошо — море, солнышко. Живешь, и сердце радуется.