Потом была молчаливая тризна. — Все уселись вокруг уже потухшего костра. Жевали варёную конину. Доедали бульон и остатки хлеба.

Затем принялись сворачивать лагерь. Часть поклажи привычно навьючили на лошадей, однако, щиты, доспехи и почти все другие трофеи были навалены на телеги. Поверх одной из телег на груду трофейного тряпья уложили Рикарда. На другую хотели уложить Керика, но Шельга воспротивился. Оказывается, он, при помощи двух длинных жердей, своего широкого плаща и двух своих трофейных лошадок соорудил для сына своеобразные конные носилки.

– Так меньше тряска, - заявил кедонец.

Спорить никто не стал. Уложив Керика, едва дышащего, аж с прозеленью бледного, на правый бок, лицом вниз, на ткань конных носилок, и подоткнув его со всех сторон разными тряпками, Шельга, следом за остальным караваном двинулся в путь.

Кроме разного военного снаряжения, Жану после этого боя досталось двенадцать трофейных лошадей. — Как бывших прежде под седлом, так и вьючных, брошенных убегавшими врагами. Некоторые из этих лошадок хромали, так как были травмированы верёвкой, или ветвями обрушенной на них сосны. Но все они вполне могли идти, поспевая за неспешно катящимися телегами.

Вскоре они доехали до деревни, в которой брали телеги. Потом до другой. Вдоль тракта встречалось всё больше распаханных полей и селений. Навстречу им стали попадаться крестьянские повозки, пешие путники. Солнце уже коснулось горизонта, когда они, преодолев очередной подъём, увидели вдали серые стены Тамплоны.

***

– Что значит «не возьмусь»? А кто возьмётся? Неужели в целом городе нет ни одного нормального врача, знающего, как излечить такую рану?

– Я же говорю — надо отрезать ступню, и прижечь рану железом, пока она не начала гнить. Удивительно, что до сих пор не начала…

– Так. Понятно. Пошли отсюда, - Жан подхватил бледного, как смерть, Рикарда под руку. С другой стороны его подхватил Низам.

– Да подождите! Дайте я хоть рану обратно прикрою, чтобы грязь в неё не попала… Уверяю, ампутация тут — самое лучшее решение. Я готов сделать всё быстро и чисто, всего за десять со… - лекарь наспех замотал рану насквозь пропитанной кровью тряпицей.
– Даже за семь могу сделать.

– Спаси тебя Трис за щедрость, - проворчал Жан. — Мои слуги могли ещё вчера сделать всё это бесплатно.

Они вышли из лекарского дома на воздух. В тёмную ночь.

– Ну, что? — поинтересовался ждавший их у телеги Лаэр. — Куда теперь? — в руке Лаэра горел факел. Крестьянин-возница уже дремал, развалившись на тряпье, на передней половине телеги.

– Если бы знать, что отрубленная нога перестанет болеть, - Рикард тяжело, прерывисто вздохнул. — Тогда я согласился бы отрубить её к куббату… Я уже почти смирился с тем, что стал жалким калекой… Только бы перестала болеть.

– Не перестанет, - покачал головой Низам. — Даже от ампутированных ног больные чувствуют порой остаточные боли. Ноги уже нет, а человеку всё кажется, что она есть, что болит…

– Прости, господин, - обратилась к Жану выскользнувшая из лекарского дома служанка. — А ты уже обращался к Орсту?

– Нет. А что, в этом городе есть ещё и третий лекарь?

– Есть, - прошептала служанка. — Правда, все говорят, что он чернокнижник. Говорят, что по ночам он оскверняет могилы и режет мертвецов… Но если тебя это не пугает… Зато он берётся лечить самые сложные раны.

– Как нам его найти?

– Как честная трисианка я должна предупредить, что господин епископ не одобряет его методов и уже много раз грозил отлучить Орста от храма, но… Я могу проводить тебя к его дому. Просто проводить к дому.

– Хорошо. Провожай, - кивнул Жан. — Чего же ты ждёшь?

– Три со, господин.

– Целых три со? — возмутился Жан. — Да любой местный мальчишка проводил бы меня за пол со, за петье, за надкушенное яблоко…

– Три со, господин. И два из них я потрачу на свечи, чтобы замолить этот мой грех.

«Какая удивительная смесь жадности, маркобесия и скудоумия! — мысленно застонал Жан, развязывая кошель, и нашаривая там три серебряных чешуйки. Сунув их в подставленную служанкой ладонь, подумал: - Подавись, зараза! Я уже готов на что угодно пойти, чтобы хоть как-то решить этот вопрос, а насколько это грешно с точки зрения вашего дурака-епископа… Боже, спаси эту страну! Один запрещает аптекарей, другой врачей. А к знахаркам-травницам тут все относятся так, словно эти тётки детей живьём варят. И при этом все продолжают втихаря к этим знахаркам ходить!»

Жан не успел поднять руку, чтобы постучать в дверь, как служанка, шепча то ли обережные молитвы, то ли заклятия, скрылась в темноте. Сквозь щель в закрытых ставнях было видно, что в одной из комнат невзрачного лекарского дома до сих пор горит свет. Однако, после настойчивого стука в дверь свет погас. Прошла минута. Дверь никто не открыл.

– Да что же это такое? — Жан со всей силы заколотил в дверь кулаком. Никакой реакции. Жан, обернувшись спиной, принялся с размаху бить по двери пяткой сапога. Казалось, ещё несколько таких ударов, и хлипкая дверь развалится на отдельные доски.