Перед началом съезда Виктор попытался поговорить с Хрусталевым. Но тот носился по сцене с бумагами в руках, что-то кому-то доказывал, проверял микрофоны и периодически исчезал за кулисами, чтобы через секунду выбежать уже с другой стороны. Увидев Реброва, Роман издалека помахал рукой и, перекрывая шум, крикнул, что в перерыве он сам найдет его.

Съезд был открыт с опозданием минут на пятнадцать. Вначале прозвучал российский гимн - зал выслушал его стоя, - а потом объявили состав почетного президиума. Первым назвали, конечно, генерала Гнедаго, и эта фамилия была встречена бурными овациями. Впрочем, почти с таким же энтузиазмом собравшиеся приветствовали и других членов президиума руководителей входивших в объединение больших и маленьких партий.

Да и вообще все это мероприятие было очень эмоциональным. Чувствовалось, что в большинстве своем находившиеся в зале люди неисправимые романтики, живущие какой-то светлой, но именно по этой причине несбыточной мечтой. Не случайно выступление Гнедаго участники съезда воспринимали как пророчества мессии.

– Сегодня нам отступать уже некуда! Настало время спасать Россию! четко, по-военному рубил генерал своим низким, с хрипотцой голосом. Семьдесят лет партийная бюрократия паразитировала на теле нашей страны. И сегодня большинство российских губернаторов и мэров городов - это бывшие секретари коммунистических горкомов и обкомов партии. Именно их интересы, а не интересы народа защищает сегодня президент и его насквозь коррумпированная администрация...

Речь генерала постоянно прерывалась аплодисментами, смехом, гневным гулом. Казалось, брось он сейчас клич идти на приступ Кремля, возводить баррикады на Тверской улице - и присутствующие немедленно последовали бы его призывам.

Люди, выступавшие после Гнедаго, были абсолютно разные, но все они в основном говорили о трех вещах, необходимых, по их мнению, для возрождения России: народности, православии, антикоммунизме. Некоторые балансировали буквально на грани откровенных шовинистических заявлений. Но все более или менее оставалось в рамках приличия, пока на трибуну не поднялся лидер одной из радикальных полувоенных националистических организаций подполковник Меринов.

Это был долговязый, худой мужчина лет сорока пяти, со светлыми волосами и неопрятными, торчащими во все стороны усами. Он производил впечатление неуверенного в себе человека, который, чтобы преодолеть свои комплексы, иногда специально идет на конфронтацию с окружающими, и в таком случае найти компромисс с ним становится совершенно невозможно.

– Сегодня в Кремле засели люди, называющие себя демократами, - начал он каким-то по-мальчишески неровным, срывающимся голосом.
– Они много говорят о защите прав человека. В то же время эти, так сказать, борцы за законность, справедливость вроде бы не замечают, что русские в нашей многонациональной России остаются самым угнетенным, униженным народом. Так было все семьдесят лет при большевиках, так происходит и сейчас, когда им на смену пришли демократы. Вы спросите: почему?!
– Он перешел почти на фальцет.
– Потому что и те и другие являются ставленниками международного сионизма! Проще говоря, это - обыкновенная жидовская мафия, которая уже несколько веков пытается уничтожить Россию, сделать русских рабами!

Одна часть зала встретила это заявление бурными аплодисментами, другая - настороженно притихла. Гнедаго нахмурил брови и стал просматривать какие-то бумаги, делая вид, что не слышал последние слова.

Еще когда подполковник Меринов выходил к трибуне, Виктор краем глаза заметил, что похожие на студентов молодые ребята рядом с ним вдруг засуетились. А как только со сцены полетели слова о "жидовской мафии", они вскочили на ноги и развернули над собой рулон бумаги. На нем красной краской было написано: "Фашизм в России не пройдет!"

– Фа-шис-ты! Фа-шис-ты!!
– принялись скандировать они.

Почти сразу их голоса утонули в поднявшемся в зале шуме. Присутствующие поворачивались назад, вставали с мест, переговаривались друг с другом. Весь этот гам смог перекрыть только зычный голос генерала Гнедаго, который с побагровевшим лицом завис над столом президиума.

– Что за бардак!!
– рявкнул он.
– Кто пустил этих людей в зал?! Немедленно вывести!!

Вверх по проходам тут же побежали плотные молодые люди. Виктор сидел с краю и, понимая, что сейчас эти бравые ребята полезут через него усмирять бунтовщиков, встал и сделал шаг в сторону. Но в следующее мгновение кто-то сзади выкрутил ему руки и поволок из зала.

Ребров попытался вырваться, в ответ его согнули чуть ли не вдвое, и все происходящее он стал видеть перевернутым. Было забавно наблюдать, как одни охранники вверх ногами тащили к выходу пятерку студентов, другие вверх ногами рвали в проходе плакат с крупными красными буквами.

Когда всех выволокли в вестибюль, где было потише, Ребров опять стал объяснять, что произошла ошибка и что он не имеет никакого отношения к студентам. Впрочем, охранники замешкались только на секунду, а потом потащили всех к выходу из кинотеатра. Тут в пустом фойе эхом разнеслось звонкое:

– Стойте, идиоты! Остановитесь!

Виктор узнал голос Хрусталева. Тяжело дыша после пробежки, Роман чуть ли не силой стал разжимать пальцы людей, выкручивающих Реброву руки.

– Отпустите!
– шипел он.
– Это наш человек.

Охранники с явным неудовольствием повиновались. Никто не любит, когда его труд не ценят, особенно если в дело вкладываешь всю душу.

– А что делать с этими?
– показывая на худосочных студентов, с заломленными за спину руками, обиженно спросил один из них, очевидно, старший.