– Телик не работает, – сообщила я. – Фаррелл приказал оставить меня без зрелищ?

– Нет, что вы, – захлопала глазами Элеонора. – Там что-то сломалось, я уже вызвала мастера. Через пару часов приедет и починит. Хотите пока что-нибудь почитать?

Черт возьми, такая подобревшая Элеонора меня пугала куда больше, чем прежняя. От той хотя бы было понятно, что ожидать.

Я покосилась на поднос с завтраком. Может, она сыпанула туда яда? И теперь тихо радуется, что терпеть меня осталось недолго.

– Нет, спасибо, поваляюсь в ванне. Это как раз и займет два часа.

Я уже выходила из ванной в уютном махровом халате, когда дверь приоткрылась. На пороге появилась Элеонора, за спиной у нее маячил здоровенный детина.

– Это мастер, – пояснила она. – Он вроде бы нашел проблему, разобрался, но теперь нужно проверить, во всех ли комнатах работает.

– Окей, – лениво протянула я.

Взяла с тумбочки пульт, щелкнула кнопкой. На экране появилась смазливая голливудская физиономия. Она вещала что-то про благотворительность и мир во всем мире.

– Все в порядке, – прокомментировала я.

– Подождите, я сам посмотрю.

Неужели? Он нажимает на кнопки как-то иначе?

Мастер отодвинул Элеонору в сторону, не обращая внимания на ее возражения, подошел ко мне, взял из рук пульт и…

И в моей ладони оказался клочок бумаги.

Пот прошиб меня с ног до головы, на какое-то мгновение я застыла. Это не просто мастер, это… Черт возьми, я понятия не имею, кто это и что ему нужно.

– Все в порядке, – с улыбкой объявил мастер. – Все работает.

– В таком случае немедленно покиньте комнату! – звенящим от негодования голосом заявила Элеонора.

– Конечно, конечно, миссис…

Мастер исчез за дверью, Элеонора за ним следом. А я так и осталась стоять, сжимая в руке бумажку и не понимая, что с ней делать.

Сердце билось как сумасшедшее. Я и хотела увидеть, что там, и боялась. Но в любом случае разворачивать ее перед камерами не стоило.

Я шмыгнула обратно в ванную. Развернула записку так осторожно, словно она могла меня ужалить.

«Линда, ни о чем не волнуйся и не говори лишнего. Фаррелл тот еще гад, но я тебя вытащу». Вместо подписи одна единственная буква «Ф». Но мне и не нужно было больше. Я и так знала, кто это.

Я смяла записку, хотела ее выбросить, но сунула в карман. Снова вышла из ванной, без сил упала на кровать. Меня била мелкая дрожь. Вот и все. Игры закончились. Я больше не могу, как раньше пить с Фарреллом дорогое вино, кататься на яхтах и летать на самолетах, оправдывая это тем, что у меня нет выбора.

Теперь выбор есть. И я должна сделать его прямо сейчас. Кому я верю? Райану Фарреллу или тому, кто подбросил мне чудесную идею забраться в его офис?

Каждый из них был убедителен, каждый уверял, что хочет помочь и только один говорил правду. Кто?

Фаррелл приедет поздно вечером. Это значит, что мне не нужно принимать решение прямо сейчас. У меня есть несколько часов, чтобы подумать.

Я так и не прикоснулась к пульту от телевизора. И не только потому, что глупый шум – это последнее, что мне сейчас было нужно. Нет, он напомнит мне о телевизионном мастере. От которого, мне казалось, исходит опасность не меньшая, чем от записки.

Я провалялась целый день на кровати, путаясь в собственных мыслях и чувствах. Элеонора приносила и уносила подносы с едой, бросала на меня обеспокоенные взгляды, но, слава богу, ничего не спрашивала. И это к лучшему. Боюсь, если бы она вздумала лезть ко мне с расспросами, узнала бы много новых неприличных слов. И только когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая привычную серую стену за окном в веселенький розовый цвет, я сказала Элеоноре:

– Когда мистер Фаррелл вернется, передайте ему, что мне надо с ним поговорить.

И стоило мне это произнести, как я почувствовала, будто холодная жесткая рука, которая весь день сжимала мои внутренности, разжалась, и я, наконец, смогла дышать спокойнее.

Что бы там ни было, решение я приняла. Правильное оно или нет, скоро узнаю.

Но менять что-то уже поздно.

* * *

Мистер Фаррелл не стал вызывать меня к себе, сам явился в комнату. Вид у него был крайне усталый. Я шагнула ему навстречу и уже в следующее мгновение оказалась в крепких объятиях. И даже мой возмущенный писк ничего не изменил.