лицах воспроизводил диалоги. И про неудачную подсечку, и про смерть

лошади, и про черный запой Сергея, и про выезд на съемку, и про трусливого

героя, и про страшный крик, и про желтое пятно на зеленой поверхности

болота, и про каскетку режиссера. Только про установку фанерного памятника

не рассказал. Не хотел.

Помолчали для приличия. Но худрук терпел недолго: не мог он

допустить, что кто-то позволил себе держать площадку столь длительное

время.

– А вот у меня на съемках в восемьдесят третьем году...
– начал он.

И пошли кинематографические байки, запас которых неиссякаем. Заказали

вторую бутылочку. Ля, ля, тополя, - и не заметили, как стало

полдвенадцатого. Одну из слушательниц, которая посимпатичнее, Виктор

прихватил с собой.

На кухоньке устроили дополнительный ужин, в основном, для того, чтобы

изнемогший от алкогольного воздержания Виктор смог приложиться к

запотевшей в холодильнике бутылочке. Основательно приложиться.

Потом легли в койку.

Среди ночи он проснулся попить водички. Сел, резко спустил ноги с

тахты. Сильно расшатанная эта мебель довольно громко заскрипела.

Слушательница зашевелилась под простыней, собралась в клубочек, в полусне

закапризничала:

– Замерзла что-то, Витя. Накрой меня.

Вспомнил: Ларисой зовут. В ящике нашел верблюжье одеяло, накрыл им

поверх простыни Ларису, вскользь поцеловал в щеку, сказал, стараясь, чтобы

ласково:

– Спи, Лара.

Она притихла, а он пошел на кухню. Открыл холодильник, достал бутылку

"пепси", долго и трудно пил из горла круто газированное пойло. Напился и

глянул в окно. Вниз, на землю. За окном - внизу и вверху - отвратительная

тусклая московская ночь. Просматривались в далекой глубине убогая улица и

зеленая замысловатая крыша дома-музея Васнецова.

Дрожь пробила Виктора. В ста верстах от дома-музея Васнецова в тухлой

жиже на неизведанной глубине лежал Серега.

– Клавочка, лапочка, ну, покажи!
– молил Виктор монтажера. Лапочка

Клавочка, неотрывно глядя в живое окошко на монтажном столе, отвечала

раздраженно:

– Виктор Ильич, мне еще пять коробок разбирать, чтобы отобранные

дубли вырезать и подложить, а в четыре электричка. У них там зал на семь

заказан.

– Клавочка, я тебя в щечку поцелую.

Прошедшая за многие годы работы на киностудии огонь, воду и

университеты фантастических и непредсказуемых киношных приключений,

Клавочка вдруг застеснялась и только в последний момент нашлась:

– Вот уж подарок так подарок!
– обернулась, улыбнулась, предложила.
–

Если хотите, можете взять эту коробку и сами посмотреть.

– Хочу, хочу, - тотчас же согласился Виктор.

– Тогда пойдемте. Я с девочками договорюсь, и вас в зал на десять

минут пустят.

Договорились. Виктор сидел в полутемном прокуренном зале и ждал

звонка. Позвонили.

– Начинайте, - сказал он в телефонную трубку.

От уха поручика камера глядела на пожилого господина в светлом

костюме и сером котелке, стоявшего у дверей дома и слушавшего поручика.

– Простите, - говорил поручик за кадром. - Мне необходимо срочно

сшить новую шинель. Порекомендовали обратиться к портному Алексееву.

Вероятно, это вы Алексеев?

...Опять ухо поручика и текст: "Простите..." И опять ухо. Всего шесть

раз. Отечественную пленку не жалели, паразиты, не кодак, чай.

...Теперь ухо портного Алексеева, а поручик уже лицом к камере

говорил: "Простите..." На этот раз обошлись тремя дублями...

...Потом комиссар в полном обмундировании четырежды бухался в реку...

Не повезло: подсечка была в конце ролика. Ну, вот, наконец.

...Точно схваченный рамкой кадра от копыт коня до шишака буденовки,