Виктор промочил горлышко и заблажил диким голосом, не стесняясь:

– Нам нет преград, ни в море, ни на суше!

Нам не страшны ни льды, ни облака.

– Не надо, Виктор, - сморщившись, как от зубной боли, попросила

Алена.
– Хочешь, новую песню покажу?

– Хочу, - признался Виктор. Он любил эти показы. Там, в дворцах

спорта, на стадионах перед тысячной толпой она яростно кричала в микрофон,

ублажая полубезумных фанатов темпераментом и плюсованной страстью. А в

показе - мягкие и разнообразные акценты, тихое чувство, лихое мастерство

нюансов.

Алена села за рояль и, аккомпанируя себе, запела. Слушая, Виктор

встал с дивана, подошел к окну и глянул вниз. Внизу последним в ряде

иномарок стоял отечественный "Запорожец". Виктор вернулся на диван

дослушивать песню.

Алена пела о любви. Ломая в показе модный ныне ритм морзянки, она

просто пела о мальчике и девочке, которым так трудно любить друг друга.

Жалко было мальчика и девочку. И потому, когда песня кончилась,

Виктор сказал:

– Замечательно, Ленка.

– Правда?
– робко удивилась поп-звезда и очень обрадовалась.

Сидели за столом, попивали винцо, лабухи трепались на собачьем своем

языке, а Виктор улыбался, до конца расслабившись. В половине десятого

Алена, услышав одиночный получасовой удар старинных напольных часов,

скомандовала:

– Закругляемся.
– И поднялась из-за стола.

– Лене завтра надо хорошо выглядеть, - объяснил причину столь

бесцеремонного прекращения застолья самый тихий из присутствующих -

звукоинженер, муж поп-звезды.

Виктор опять подошел к окну. "Запорожец" слегка отъехал в глубину

переулка, в тень, подальше от яркого фонаря. Виктор решился.

Лабухи деятельно собирали свои манатки, когда он сказал им:

– Ребятки, вы бы не могли мне помочь?

– Они, в количестве двенадцати голов, ведомые Аленой, пешком

спустились широкой барской лестницей и плотной гурьбой выкатились в

переулок. Подростки, увидев Алену живьем, восторженно завизжали и окружили

ее, размахивая бумажками, косынками, майками, на которых она должна была,

обязательно должна, оставить свою драгоценную роспись. Алена вошла в

интенсивный свет фонаря, образованной ею кучей перекрывая обзор

"Запорожцу".

А плотная гурьба лабухов, успешно закрывая Виктора, двигалась вдоль

шеренги иномарок. Иномарок было шесть, и шестеро их хозяев звучно

открывали дверцы, небрежно кидая на задние сиденья свой лабужский багаж и

усаживаясь на передние за штурвалы своих транспортных средств. По очереди

салютуя короткими гудками героической и демократичной Алене, иномарки

колонной двинулись на Полянку.

На полу двадцатилетнего "Мерседеса", шедшего в колонне третьим, лежал

Виктор. У Садового колонна распалась, - иномарки поехали каждая по своему

маршруту: и направо, и налево, и к Даниловской площади.

Клавишные довезли его до центра, до Армянского переулка. Выскочив из

"Мерседеса" и сразу же нырнув в проходной двор, Виктор двинулся к дому

закоулками, петляя как заяц - еще и еще раз проверялся. Малым Кисловским

вышел к Рождественскому бульвару и, наконец, вздохнул облегченно, потому

что хвоста - он теперь знал это точно - не было. Имело смысл отметить

успех. Он глянул на часы. Было четверть одиннадцатого. Пустят.

Он условным стуком постучал в намертво закрытую дверь пиццерии, и

податливый швейцар тут же открыл. Узнал, ощерился от удовольствия видеть

Виктора - часто ему перепадало от писательских щедрот.

Поздоровавшись, Тамара у стойки, не спрашивая, налила ему сто

пятьдесят коньяка и сделала выговор:

– Забывать нас стали, Виктор Ильич.

– В киноэкспедиции был, - объяснил свое долгое отсутствие Виктор.