Польше. Там Висла и Сандомирский плацдарм, там граница...

В столовой вечером шумно. Молодежь веселится. Каждый мог не вернуться с задания. Но он

вернулся, поэтому радуется. Радуется жизни, друзьям, победам. Мы сидим рядом с Гамаюном.

— Так это ты прикрывал? Молодец! — Гамаюн улыбается широко, открыто, просто. — Молодец!

— Ты поменьше крутись, если в воздухе «мессеры», — отвечаю летчику.

— Ничего, выдержишь, а мне не хочется бомбы впустую бросать, — уже серьезно говорит

Гамаюн.

— Мы ж потеряли одного из-за этого, — настаиваю я на своем.

Мы уже не враги, что нам делить, двум старшим лейтенантам? Еще летать да летать вместе.

Я восхищаюсь его смелостью, отвагой, бесстрашием.

Наши летчики тоже отличились в последних боях. Росляков за эти дни сделал пятнадцать боевых

вылетов и сбил три самолета. Гугнин, Артемьев, Рыбалка и Клюев тоже имели победы.

Виталий сопровождал Ил-2, и четверка «яков» встретилась с шестеркой «мессеров». Из них только

троим удалось уйти. Остальные фашисты остались на Львовщине. Один Ил-2 гитлеровцам удалось

подбить, но он произвел посадку на своей территории.

Николай Гугнин встретил четырнадцать ФВ-190. Бой был исключительно трудный, но потерь ни

истребители, ни штурмовики не понесли. Один же из стервятников нашел здесь могилу.

Шестнадцатого июля Гугнин выполнил семь боевых вылетов, провел пять боев, уничтожил три

самолета врага. Неизменно уравновешенный и скромный Гугнин считался лучшим командиром

эскадрильи. Его ведомые умело перенимали, опыт и хорошо дрались в воздухе.

Однажды командир полка Росляков поставил нам с Гришиным задачу вскрыть передвижение

немецких войск на участке Львов, Перемышль, сфотографировать скопление войск и аэродром «Цунюв».

Я прикинул расстояние. Горючего не хватало.

Я знал, что Росляков до назначения к нам работал старшим штурманом дивизии. Уж кому, как не

штурману, понимать толк в расчетах.

— Что, далековато? — улыбнулся Росляков.

— Конечно. Горючего может не хватить.

— Таков приказ штаба дивизии! — твердо повторил командир. Он не хотел спорить с начальником

штаба и начальником разведки. Я молчал, хмурился.

— Вот что, — неожиданно заявил командир полка, — полетим вместе. Если действительно,

останется мало горючего, я изменю маршрут.

И через десять минут наша пара уже пересекала линию фронта севернее Львова.

Росляков снижался, набирал высоту и ловко маневрировал между облаками. Я сфотографировал

указанный в задаче аэродром, догнал ведущего и старался не потерять его.

Мы не дошли до Перемышля, развернулись на восток. Я вздохнул. Теперь горючего хватит.

Очевидно, Росляков заранее решил на Перемышль не идти. Километров за двадцать до Львова ведущий

снизился и на высоте 200 метров «брил» над лесом. Я прикрывал его с высоты полторы тысячи метров.

Неожиданно самолет командира обстреляли зенитки. Серия красно-белых шариков взметнулась вверх и

погасла.

— У вас за хвостом белый шлейф, — передал я командиру. — Может быть, сядете в Красне?

Белая полоска не то бензина, не то пара почти сразу же растворялась за самолетом Рослякова.

— Нет, нет, горючего хватит! Пойдем в Броды.

Полк несколько дней назад перелетел в Броды, и командиру не хотелось садиться на другой

аэродром. Но пришлось. Оказывается, вытекал не бензин, а вода. Температура резко возросла, и

двигатель мог остановиться каждую секунду.

За Росляковым сел и я.

— Зачем сел, прислали бы за мной По-2, — запротестовал майор.

— У вас данные разведки, а на моем самолете пленки. Так что другого выхода нет.

Росляков согласился и пересел на мой самолет. А через полчаса моя «четверка» на взлете крутила

бочки. Росляков хорошо пилотировал.

— Это кто крутит бочки? Накажу, — вдруг услышал я зычный голос.

Обернулся — генерал с черными усами. Кто это?

— Ну-ка, идите сюда, доложите, что произошло, — потребовал генерал.