Я доложил, генерал рассмеялся:

— Росляков? Да его ни одна пуля не возьмет. Мне передали — череп пробит, без сознания, а он

бочки крутит. Молодец. Такой жить будет долго!

— Передай Рослякову, — вновь обратился ко мне генерал, — чтобы сегодня же послал шестерку и

чтоб зенитки были уничтожены. Понял? Передай, что приказал Красовский!

— Есть, товарищ генерал! — бодро козырнул я. Так вот он какой, командующий 2-й воздушной

армией.

Я отправился искать командный пункт. Повернул к еле видимой палатке, прикрытой ветвями. Это

и был КП. Рядом на лужайке сидел молодой крепкий летчик. Приятное лицо, правильный нос и

вьющиеся светлые волосы. На вид ему можно было дать лет 25. Летчик сидел, поджав ноги, и пил чай из

самовара, который дымился рядом. Чуть в стороне стоял «як», весь капот которого был разрисован

красными звездочками.

«Ого, это кто-то из наших асов», — подумал я.

Вдоль фюзеляжа надпись: «Сергею Луганскому от алма-атинских комсомольцев». Все ясно:

Луганский, дважды Герой Советского Союза.

Я представился. Луганский расспросил меня о летчиках полка, самолетах. Поговорили о тактике

фашистов, и к вечеру я улетел на По-2 в Броды.

Утром штурмовали найденные нами зенитки.

— Здорово перепугался я за вас, — признался Крылов, сержант-механик. — Ждем час — вас нет.

Час тридцать — нет. Подумали, конец.

— Что ты, Крылов, моя четверка не подведет!

— Да, товарищ командир, так и я подумал, когда через два часа «четверка» произвела посадку.

Только никто не мог понять, как можно столько времени пробыть в воздухе. А когда я увидел Рослякова в

вашей кабине, то чуть не обалдел. Как вы могли пересесть в воздухе, думал я, как?

Двадцать седьмого июля наши войска взяли Львов, а правое крыло фронта форсировало Западный

Буг и Сан и вышло к Висле.

Полторы тысячи вылетов произвел 122-й полк, провел 43 боя, летчики сбили 52 самолета.

Потеряли 15 самолетов и 10 летчиков. 88 правительственных наград выдали личному составу. Рослякову

присвоили звание подполковника и наградили орденом Суворова III степени. Такой же орден прикрепили

к полковому Знамени.

Вернигора перешел командиром эскадрильи в 179-й полк нашей дивизии. 331-я И АД стала

именоваться Львовской.

Мы летим дальше на запад. Перелетаем Западный Буг, справа Замостье — польский городок, о

котором когда-то мальчишками пели песню:

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки!

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки!

Южнее Рава-Русская, Жолкев — места, где когда-то летал прославленный русский летчик Петр

Нестеров.

Окончательно останавливаемся в Жешуве. Линия фронта недалеко. Дембица занята фашистами.

Сандомир в наших руках. Южнее Жешува — Карпаты.

Наш 5-й гвардейский штурмовой корпус выполняет две задачи: не дает спокойно отходить

фашистам из района Дембицы и поддерживает пехоту, закрепившуюся в ожесточенных схватках с врагом

на западном берегу Вислы в районе Сандомира.

Днем переправиться через Вислу невозможно. Наши как бы отрезаны на левом берегу и ждут

ночи. Под покровом темноты наводятся переправы, плацдарм получает пополнение, боевую технику и

имущество.

Нашей авиации больше, господство в воздухе за нами. Штурмовики непрерывно бомбят врага,

дивизия Покрышкина прикрывает наши наземные войска.

Приказ Верховного Главнокомандующего суров — Сандомирский плацдарм не сдавать.

Генерал Каманин охрип. Он не уходит с наблюдательного пункта, руководит авиацией

непосредственно на поле боя.

— Я Гамаюн. Дрожите, фрицы! Приготовиться ко второму заходу, орелики!

В эфире гвалт, шум, треск, но голос Василия всегда слышен. Он уже Герой Советского Союза.

Грамотно, не спеша атакует Гамаюн.

— Правее, правее, Гамаюн, — приказывает Каманин.

— Понял, правее! — весело кричит Василий.

— Передайте по радио, чтобы еще два полка вылетели, — требует командир корпуса.