Скорость сближения большая, и по первому я не попал. Ме-109 резким переворотом ушел вниз, но

второй уйти не успел. Хорошо были видны и трасса от снарядов и отрывающиеся от самолета куски

фюзеляжа. Ме-109 задымил и рухнул возле канала недалеко от западного берега Тиссы.

Один Ме-109 горит на земле, второй кружит над ним. А пара пытается атаковать мой «як». Но

Гришин стреляет, и враги отваливают в сторону и уходят вниз.

После этого боя наступил некоторый перерыв в полетах.

Туманы, дожди, низкая облачность в начале ноября сильно мешали действиям авиации. Трудно

приходилось не только летчикам, но и техникам. По 20—30 человек вытаскивали застрявшие в грязи

«яки». Глубокие колеи от штурмовиков мешали рулить. Мы рулили по грязи, и моторы перегревались,

часто приходилось менять радиаторы, щитки шасси, винты. А над линией фронта шли бои, и бои

сильные, напоминающие схватки под Брянском, Орлом, Львовом, Сандомиром.

Почти каждое сопровождение «илов» кончалось воздушным боем. Фашисты находились в лучших

условиях. Они использовали бетонированные аэродромы Будапешта, а нам приходилось летать с

полевых, грунтовых.

— Командир, сегодня тринадцатое, не забывай!

Это голос Сергеева, с хрипотцой. Что он говорит? Да еще по радио!

— Командир, сегодня тринадцатое, осторожнее!

Восьмерка «илов» под нами. Группа пересекает Тиссу и направляется в район Ясбереня —

небольшого городка в 60 километрах восточнее Будапешта. Я с Гришиным лечу справа, а Сергеев с

Ерохиным слева.

Сергеев и Ерохин командиры звеньев, старшие лейтенанты.

— Командир, сегодня тринадцатое...

— Замолчи! Не мешай наблюдать! — кричу по радио летчику. Я знаю, на что намекает Сергеев: в

каждом вылете, несмотря на воздушный бой, я, как и прежде, фотографирую результаты удара

штурмовиков. Это трудно, но необходимо. И в то же время нужно бдительно следить за воздухом, чтобы

оградить от удара врага штурмовиков.

Сергеев и намекает: черт с ними, с результатами удара, — главное, чтобы штурмовики остались

целы.

Мы уже в 30 километрах за линией фронта. Облачность не мешает боевой работе, ее высота две

тысячи пятьсот метров. Штурмовики заметили цель. Полетели первые реактивные снаряды, бомбы;

«илы» вытянулись правым пеленгом. Я прикидываю высоту и устанавливаю временной интервал между

снимками. Снижаюсь и нажимаю тумблер «Съемка».

«Жжик... жжик... жжик!»

Подо мной огромная автоколонна, на которую обрушилась восьмерка «илов».

— «Фокке-вульфы»! — кричит Сергеев.

— Я вижу шестерку! — добавляет Ерохин. — Нет-нет, еще четверку, всего десять справа под

облаками.

Шесть ФВ-190 бросаются к штурмовикам, а четверка связывает боем пару Сергеева. «Не

допустить, не допустить потери штурмовиков!» — мелькает главная, направляющая весь бой мысль.

— Сергеев, веди бой с четверкой, я буду у штурмовиков, — приказываю ведущему второй пары.

— Вас понял, — отвечает Сергеев.

Штурмовики потянулись цепочкой на восток, прикрывая один другого сзади.

— В круг не вставать, перебьют всех, идти на восток! — кричу по радио ведущему «илов».

— Понял, — отвечает летчик-штурмовик.

«Эх, высоты бы побольше», — с тоской думаю я о потерянной в результате фотографирования

тысяче метров. Но ничего, главное — все видеть, главное — спокойствие.

Мы с ведомым открываем огонь одновременно, и два ФВ-190 отваливают от «илов», не сделав ни

одного выстрела.

Вторая пара набрасывается на нас, начинается карусель, в которой даже после боя трудно

разобраться. Четверка ФВ-190 дерется с нашей парой. Мешает облачность — вертикальный маневр

ограничен, но в фашистам туго — они связывают себя плотной группой и того гляди столкнутся. Никто

не стреляет: не удается выбрать позицию ни нам, ни фашистам. Ведомый держится прекрасно. Молодец!

Мы постепенно оттягиваем карусель на восток. Но что это? Горящий самолет с огромным черно-

красным шлейфом проносится вниз и взрывается... Чей? Сердце замирает от неизвестности.