чтобы мощнее звуки издавал...» И в заключение восклицал: «Пусть

вечно в тайниках души твоей трепещет, негасим, огонь священный».

Дузе хранила в сердце этот «священный огонь», и чем больше ду¬

шевных сил она отдавала, ничего не ожидая взамен, тем возвышен¬

нее становилось ее чувство.

Долгие годы она искала и всегда надеялась найти такую пьесу, из

которой нельзя было бы выкинуть ни слова. Со временем игра ее ста¬

новилась все прозрачнее, все музыкальнее; перегорело то, что приво¬

дило прежде к чрезмерно бурному проявлению эмоциональности. Не

покидавшая ее печаль придавала ее игре особую мягкость и глубину.

Одни говорили по этому поводу, что она многое обрела, другие

утверждали — что утратила. Она никого не слушала и шла своим

путем. И удачи и ошибки были ее личным делом. «Я была и остаюсь

одна, сама себе и друг и враг. Остальное все — выдумки!» — повто¬

ряла она.

Если следовать общепринятым взглядам, она, итальянка, должна

была чувствовать себя гордой и счастливой, связав свою жизнь и

искусство с крупнейшим итальянским поэтом. Она отказывалась от

пьес, суливших верный успех, от больших сборов ради того, чтобы

защищать театр Д’Аннунцио. Но необходимость в длительных и час¬

тых гастролях за границей задерживала создание «Театро д’Альбано».

Позднее, когда между ее жизнью и жизнью Д’Аннунцио разверзлась,

наконец, непреодолимая пропасть, Элеонора продолжала свой путь

одна. А пока, начиная с 1901 года, она целых два года посвятила

репертуару, состоявшему почти исключительно из его пьес.

С 23 марта по 7 апреля ее снова видела Вена. Потом полетела

телеграмма: «Или четыре «Джоконды», или ничего». Этим ультимату¬

мом она добилась постановки трагедии в Берлине, где в апреле

1900 года ей пришлось отказаться от этой мысли. На этот раз все было

по-другому. Свои гастроли, продолжавшиеся с 8 по 28 апреля, она

закончила «Франческой да Римини». После окончания спектакля но

крайней мере тридцать раз выходила она на авансцену, и даже когда

опустили защитный железный занавес, зрители продолжали осыпать

ее цветами.

С 29 апреля по 5 мая она снова играла в Вене, а 18 мая, после

триумфа в Берлине и Вене, ее восторженно встречали в Триесте.

С 12 октября 1902 года по 23 января 1903 года Дузе в третий раз

гастролировала в Соединенных Штатах. На этот раз она привезла

только «Джоконду», «Мертвый город» и «Франческу да Римини». Без

ведома Д’Аннунцио она распорядилась после каждого спектакля от¬

сылать ему авторский гонорар из расчета полных сборов, хотя именно

из-за его репертуара они были далеко не полными.

Несмотря на враждебное отношение публики к пьесам Д’Аннун¬

цио, Дузе повсюду встречали восторженно. Президент Теодор Рузвельт

принял ее в Белом доме и осыпал похвалами и комплиментами; кри¬

тика признавала ее не менее великой, чем прежде, и добавляла,

что она изменилась, что игра ее стала тоньше и многограннее. Все

говорили, что она помолодела духовно, как бы обновилась вместе с

искусством, которое вынесла на суд публики.

На обратном пути из Америки Дузе задержалась на некоторое

время в Вене, где дала несколько спектаклей и где ее приняли с обыч¬

ным пониманием и восторгом, и в апреле 1903 года вернулась в Ита¬

лию. Она была совершенно убита тем недоброжелательным приемом,

какой встретили пьесы Д’Аннунцио у американской публики15Э.

Усталая физически и душевно, вместе с Д’Аннунцио она укрылась от

всех в Анцио, в тиши виллы Боргезе, где поэт за двадцать восемь дней

написал свое лучшее произведение для театра — «Дочь Йорио».

Упорная неприязнь публики к пьесам Д’Аннунцио кроме всего

прочего создала для Дузе финансовые затруднения, так что ей в конце

концов пришлось включить в свой репертуар несколько пьес, обеспе¬

чивающих более верный успех. Невзирая на плохое состояние здо¬

ровья, она вынуждена была снова отправиться в длительное загра¬

ничное турне. Поездка была совершенно необходима, и откладывать

ее было нельзя, поэтому, чтобы не задерживать надолго постановку