166

5 марта.

Сегодня обедал у принцессы в обществе Сарду. Раз или два

я встречал его в салоне, но мне пока не довелось с ним беседо

вать.

В Сарду нет решительно ничего от небожителя Дюма,

от его напыщенной важности. Сарду — добрый вельможа. Со

всеми он на равной ноге. По натуре он болтлив, но его бол

товня — это болтовня делового человека. Он говорит только о

цифрах, о доходах. Ничто не выдает в нем писателя. Когда ему

случается быть веселым, острить, на его тонких губах, на всем

его безбородом лице играет усмешка комедианта. < . . . > .

16 марта.

Альфонса Доде, которого я лишь мельком видел на пред

ставлении «Анриетты Марешаль», я сегодня снова встретил у

Флобера; он рассказывал о Морни — Доде был у него чем-то

вроде секретаря *. Всячески щадя Морни, затушевывая выраже

нием своей признательности ничтожество его личности, Доде

рисует его нам как человека, наделенного одним качеством:

изрядным знанием людей, умением с первого взгляда отличить

бездарность от таланта.

Доде очень забавен и достигает высокого комизма, когда

представляет Морни в качестве сочинителя, опереточного либ

реттиста. Он рисует нам картину одного утра: Морни заказал

ему песенку — смешную чепуху на мадагаскарский лад — что-

то вроде «добрая негритянка любит доброго негра, добрая не

гритянка любит доброе жаркое». Когда вещица была состря

пана и Доде ее принес, Морни, увлекшись ее исполнением, за

был о сидящих в передней Персиньи и Буателе. И вот Доде,

музыкант Лепин и сам Морни в ермолке и халате, которые он

надевал, чтобы походить на Кардинала-Министра *, — все трое

скачут верхом на табуретах, крича во все горло «трам-та-та-там,

там-та-та-там!», в то время как Внутренние дела и Полиция

дохнут от скуки в прихожей!

Вторник, 29 апреля.

Бароде избран *. Вот это славно — это начало всевластия

ничтожества, нуля.

На днях Жюль Симон ответил какому-то человеку, который

бросил ему в лицо: «Вы вертите Тьером, как вам только забла

горассудится», — такими словами: «Это было бы действительно

так, если бы мне удалось убедить его, что я мошенник».

167

Суббота, 3 мая.

Сегодня вечером я обедал у Вефура, в Ренессансном зале

(где как-то устраивал встречу Сент-Бева с Лажье) с Тургене

вым, Флобером и г-жою Санд.

Госпожа Санд еще больше высохла, но по-прежнему по-дет

ски обаятельна и весела, как старушки минувшего столетия.

Тургенев говорит, и никто не прерывает этого великана с лас

ковым голосом, в чьих рассказах всегда звучат нотки волнения

и нежности.

Флобер рассказывает драму о Людовике XI *, которую, по

его словам, он написал в коллеже; вот как в этой драме народ

сетовал на свою нужду: «Монсеньер, нам приходится приправ

лять наши овощи солью наших слез».

Этот рассказ наводит Тургенева на воспоминания о его

детстве, о суровой школе воспитания, которую он прошел, о бу

рях возмущения, какие вызывала в его юной душе всякая не

справедливость. Он вспоминает, что однажды, после того как

гувернер — не знаю, за какой проступок — хорошенько отчитал

его, а затем выпорол и оставил без обеда, он ходил по саду

и с каким-то горьким наслаждением глотал соленую влагу, ко

торая стекала по его щекам в уголки рта.

Он говорит затем о сладостных часах своей юности, когда,

растянувшись на траве, он вслушивался в шорохи земли, о на

стороженной чуткости к окружающему, когда он всем своим

существом уходил в мечтательное созерцание природы, — это

состояние не описать словами. Он рассказывает нам о своей

любимой собаке, которая словно разделяла его настроение и в

минуты, когда он предавался меланхолии, неожиданно испу

скала тяжкий вздох; однажды вечером, когда Тургенев стоял