изведениям повредит то, что в них беспрерывно расхаживают

олимпийцы из Фоли-Бержер * среди кое-как сколоченной и раз

малеванной бутафории. < . . . >

233

Вторник, 15 августа.

Мне кажется, что ценитель искусства не рождается сразу,

как гриб после дождя, что его изощренный вкус — следствие

того, что два-три поколения подряд стремились ко все большей

изысканности в предметах повседневного обихода.

Мой отец, солдат по профессии, не покупал произведений

искусства, зато от домашней утвари он требовал добротности,

красивой отделки, незаурядного изящества, и мне помнится,

что в те времена, когда еще не было посуды из муслинового

стекла, он пил из стакана настолько тонкого, что его разбило

бы неосторожное прикосновение. Я унаследовал эту изыскан

ность восприятия и не способен оценить вкус лучшего вина или

превосходного ликера, если пью из простого грубого ста

кана. <...>

Пятница, 1 сентября.

По словам Флобера, в те два месяца, что он просидел, как

замурованный, в комнате, жара как-то способствовала его твор

ческому опьянению, и он трудился по пятнадцати часов в

сутки. Он ложился в четыре часа утра, а с девяти, сам этому

удивляясь, уже опять сидел за письменным столом. То был

каторжный труд, прерываемый только вечерним купанием в

прохладных водах Сены.

И плод этих девятисот рабочих часов — новелла в тридцать

страниц *.

Суббота, 2 сентября.

Человек моих лет и моих занятий, чувствуя в иные дни, что

смерть стоит у него за спиной, испытывает нестерпимую тре

вогу от неуверенности — удастся ли закончить начатую книгу,

или же слепота, размягчение мозга, или, наконец, конец всех

концов впишут посредине незаконченной работы слово Конец.

Воскресенье, 3 сентября.

Тюрган говорил Тото Готье: «Видишь ли, чтобы зарабаты

вать большие деньги, надо быть не среди тех, кто работает, надо

суметь попасть в число тех, кто заставляет работать». < . . . >

Пятница, 3 октября.

Вчера г-н Гюисманс прислал мне свою книгу «История од

ной проститутки» *, вместе с письмом, в котором он сообщает,

234

что книга задержана цензурой. Вечером, сидя в уголке гости

ной у принцессы, я добрый час беседовал с адвокатом Думер-

ком по поводу моей тяжбы с моим почтенным нотариусом.

Все вместе — и судебное преследование книги, написанной

на ту же тему, что и моя, и деловая беседа с представителем

закона, лысым и облаченным во все черное, — так на меня по

действовало, что ночью мне приснилось, будто я нахожусь в

тюрьме, стены которой сложены из больших обтесанных кам

ней, как стены Бастилии на сцене театра Амбигю. И вот что

самое любопытное: я был посажен в тюрьму только за то, что

писал «Девку Элизу», хотя она еще не вышла в свет и работа

над ней в сновидении продвинулась не дальше, чем в действи

тельности. Легко понять, что эта мера властей привела меня в

ярость; и ярость моя еще усиливалась от того, что я находился

в обширном зале среди своих же литературных собратьев, и все

они, наголо обритые, как смертники, ждущие гильотины, од

нако с моноклем в глазу, размахивая бледными, обескровлен

ными руками, напыщенно рассуждали об искусстве, своим кор-

ректно-зловещим видом напоминая Бодлера и моего адвоката

Думерка.

Помимо всего прочего, в глубине души у меня шевелилось

смутное опасение — как бы цензура, воспользовавшись моим от

сутствием, не завладела рукописью моего последнего произве

дения, чтобы уничтожить ее... как вдруг в стене образовалось

отверстие, и на небольшой театральной сцене, освещенной газо

выми рожками рампы, я увидел двух героинь моего романа,

двух арестанток Клермонской тюрьмы; эти две женщины, осуж