говорит: «Что вы, молодой человек, это многовато!» — и воз

вращает ему одну из кредиток.

Воскресенье, 4 февраля.

Флобер в последнее время усвоил привычку сочинять ро

маны на основе прочитанных книг *. Я слышал, как он говорил

сегодня утром:

— Когда я покончу с моими двумя добряками, — правда,

возни с ними мне хватит еще года на два — на три, — я при

мусь за роман о людях Империи.

— Отлично! Отлично! — восклицает Золя. — И вы хорошо

изучили нравы этого мира?

— О, я намерен использовать «Ежегодник» Лезюра... * и в

какой-то мере «Жизнь Парижа» Марселена.

Всеобщее изумление.

Дюма целиком сказался в одной фразе, которую передал

мне Тургенев. Сейчас собираются воздвигнуть памятник Жорж

Санд. Планшю, этот прихвостень знаменитой женщины, при-

244

ходит к Дюма с просьбой вступить в комитет по подписке. «Рас

ходоваться из-за этой бабы? Ни за что! — решительно возра

жает Дюма. — Госпожа Санд обещала оставить мне по завеща

нию картину Делакруа и не сдержала своего слова!»

Понедельник, 12 февраля.

Вечером был у Гюго.

Он, между прочим, уверял меня, будто никогда ничем не бо

лел, не знал никаких недомоганий, никакой боли, кроме как

от антракса — язвы, которая открылась у него на спине и за

ставила его просидеть дома свыше двух недель. Это, по его вы

ражению, послужило для него как бы прижиганием, и с тех

пор все ему нипочем: жарко ли, холодно ли, промокнет ли он

до костей под проливным дождем. Ему кажется, что теперь он

неуязвим...

Злоупотребляя паузами, нарочитым растягиванием или под

черкиванием слов, оракульским тоном, даже в разговоре о по

вседневных мелочах, великий человек вскоре наводит на вас

скуку, утомляет и просто перестает восприниматься.

Вторник, 14 февраля.

Вот что сказала однажды Флоберу супруга провинциального

председателя суда: «Нам так повезло, у мужа не было ни одного

оправдательного приговора за все время сессии».

Призадумайтесь, люди, о сколь многом говорит эта фраза!

Суббота, 18 февраля.

Любопытно наблюдать, какой переворот во вкусах произвело

японское искусство среди народа, который долгое время рабски

подражал греческой симметрии, а теперь вдруг стал приходить

в восторг от тарелки с цветком, нарисованным не в самой ее

середине, или от ткани, расцвеченной не переходящими один в

другой тонами, по смело и искусно сопряженными чистыми

красками.

Лет двадцать тому назад — кто отважился бы написать жен

щину в ярко-желтом платье? Ничто в таком духе не было воз

можно до появления японской «Саломеи» * Реньо. А теперь

императорский цвет Дальнего Востока властно вторгся в зри

мый мир Европы, совершив подлинный переворот в тонально

сти картин и в моде.

245

У Поплена сегодня вечером Флобер читает свою новеллу

«Иродиада». Я слушаю, и мне становится грустно. Конечно,

я искренне желаю Флоберу успеха, необходимого ему и для ду

шевной бодрости, и для хорошего физического самочувствия.

Многое в новелле, бесспорно, очень удачно, есть и красочные

картины, и свежие эпитеты, но сколько в ней по-водевильному

надуманного, какое обилие мелких современных чувств, кое-как

втиснутых в эту сверкающую архаическую мозаику. И, несмотря

на могучее завывание чтеца, все это представляется мне детской

забавой, игрой в археологию и романтизм.

Понедельник, 19 февраля.

< . . . > Флобер пускается критиковать — правда, отвешивая

почтительные поклоны таланту автора, — предисловия, док

трины, декларации о натурализме, — словом, всю эту дешевую

шумиху в духе Манжена *, которая помогает Золя привлекать

внимание к его произведениям.

Золя отвечает ему на это: