ный. Пелажи куда-то вышла. Звонит дверной колокольчик,—

звонит, звонит, но я не встаю. Когда же колокольчик умолкает,

страх снова охватывает меня. Мне начинает казаться, что это

Шарпантье приходил сообщить мне о запрещении книги. Бес

покойство так и не покидает меня до самого обеда, на котором

я застаю все семейство Шарпантье в самом безмятежном рас

положении духа.

Понедельник, 26 марта.

Напрасно я надеялся, что моя старость, потеря брата смяг

чат по отношению ко мне свирепую критику. Ничуть не бы

вало, и я теперь уверен, что последняя горсть, которую бросят

на мой гроб, будет горстью оскорблений.

Сегодня вместо присяжного критика со статьей в газете вы

ступает г-н де Пен, этот знаменитый банкрот, и заявляет, что

находит у меня только грязь, грязь и грязь!

Вторник, 27 марта.

Сегодня передовица в «Голуа» *, применяя коварный метод

оборванных цитат, изображает меня неким маркизом де Садом

и привлекает к моей особе внимание генерального прокурора

Республики. И кто же подписывает эту обвинительную речь?

Тарбе, это ядовитое сало, по выражению Сен-Виктора, тот са

мый, который таскает с собой по всем премьерам омерзи

тельную шлюху, столь хорошо известную всему Парижу. О, це

ломудрие журналистов, подобных Тарбе и де Пену, сколько в

нем скрыто злобы против честных людей!

Можно только удивляться, что ни один из этих святош не

утверждает, что я сам содержу дом под крупным номером на

авеню Сюше или же состою в нем пайщиком, и следовательно,

книга только для того и написана, чтобы способствовать про

цветанию этого заведения.

Суббота, 31 марта.

Весь день в каком-то мучительном томлении — каждую ми

нуту, при каждом звонке ждешь известия о катастрофе и во

рту ощущаешь горечь; минутами готов узнать самое худшее,

лишь бы с этим было покончено.

248

Как видно, такова уж моя судьба — иметь только сомни

тельный успех, подобный успеху «Анриетты Марешаль» или

«Девки Элизы», когда законная радость от выполненной работы,

от появления в свет твоего произведения, от шума вокруг него

отравлена свистками или угрозой судебного преследования.

И все же как возбуждает и пьянит такой грубый успех, са

мый вид твоей нагло выставленной напоказ книги, которая, как

тебе шепчет внутренний голос, затмевает все другие. Сегодня

на одном из новых бульваров я видел большую книжную лавку,

во всех витринах которой, бросаясь в глаза, красовалась од¬

на лишь книга, моя «Девка Элиза», и перед взором останав

ливающихся прохожих представало только одно имя — мое

имя.

Довольно, пора уже преодолеть всякие мещанские опасения,

дурацкие страхи! Я создал замечательную книгу, и будь что

будет. Что бы ни говорили, я верю, что мое дарование окрепло

в перенесенном горе, в несчастии... Да, мы с братом возглавили

литературное направление, которое возьмет верх над другими,

станет не менее значительным, чем романтизм. И если мне суж

дено прожить еще несколько лет и подняться от низменных

сюжетов и вульгарной среды к изящной реальности, приложив

и здесь мой метод беспристрастного анализа, тогда старой

моде — могила! — с условностью, с глупой условностью будет

покончено раз и навсегда.

Воскресенье, 1 апреля.

Кто поверит впоследствии, что «Девка Элиза» вызвала це¬

ломудренное негодование даже такой газеты, как «Тентамар»? *

Среда, 4 апреля.

В своей записке Бюрти сообщает, что хотя мою книгу осно

вательно щипали в министерстве, однако судебного преследо

вания не будет. Это мало успокаивает меня: достаточно слу

чайного каприза кого-либо из властей предержащих, достаточно