это старая женщина, простоволосая, пробор на ее лысеющей го

лове напоминает ленту проселочной дороги в стране пустошей.

Дочери ее, которую все зовут Уланшей, нет дома. Пятилетний

мальчуган, внук старухи, провожает нас берегом реки, скверно

словит и стегает хлыстом кур на нашем пути. Когда я делаю

вид, что хочу отнять у него хлыст, он пытается укусить меня

за руку и, засунув мне хлыст между ногами, требует дать ему

папиросу. И вот противный малыш — по словам его бабушки,

он уже пьет водку, как взрослый, — начинает курить, покашли

вая и хныча, а из дырки в его штанах вылезает грязный подол

рубахи.

Этот ребенок — символ: я вижу в нем будущее нашей де

ревни.

Пятница, 31 августа.

Есть что-то грустное в достижении той меры известности, ка

кую писателю дано изведать при жизни. Карьера уже не увле

кает его. Он чувствует, что при каждой новой книге остается на

прежнем месте, она не продвигает его дальше. Однако в силу

известной гордости художника, в силу своей любви к прекрас

ному, он продолжает творить, отдавая все силы, но успех уже

не подстегивает его. Он подобен военному, который, удостоив

шись высшего чина в специальном роде оружия, по-прежнему

совершает подвиги, но без воодушевления, а просто из прису

щей ему храбрости.

Понедельник, 8 октября.

Целый день провожу вместе с Шарпантье в Шанрозе, у четы

Доде.

253

За веселым завтраком все мило шутят над г-жой Доде, возы

мевшей доброе намерение женить меня на одной очарователь

ной особе из числа ее приятельниц.

У Доде — желудочное заболевание. Он совершенно вымо

тан. Ежедневно в продолжение целых пяти месяцев он работает

с четырех часов утра до восьми, затем с девяти до полудня,

с двух до шести и, наконец, с восьми до полуночи: в общем он

двадцать часов прикован к своей тачке, и надо еще прибавить

три часа работы г-жи Доде.

Сегодня рабочая лихорадка уже покинула его, ему осталось

только просмотреть три фельетона. Последний отрывок, с опи

санием театральной премьеры, из которого должен был выйти

шедевр, получился слабоватым, и впредь, — говорит Доде, —

он намерен следовать моему методу: писать последнюю гла

ву задолго до конца, как только почувствуешь, что оседлал

тему.

После завтрака — партия крокета во дворе. Затем отправ

ляемся на прогулку и по дороге заходим за одним приятелем,

живущим в доме Делакруа.

Домик обедневшего деревенского нотариуса, садик, словно

у кюре, ателье, выкрашенное в грязно-гороховый цвет, — вот

как выглядит бывшая загородная резиденция живописца.

Но с этим унылым жильем связана занятная история: на

участке у соседа Делакруа — бывшего владельца кабачка стояла

стена, загораживая художнику вид. За снос этой стены Дела

круа предложил соседу крупную сумму, но тот отказался; тогда

Делакруа предложил написать портреты его самого и супруги, —

тот опять не согласился. Но вот уже после кончины Делакруа

кабатчик узнает, что картины этого художника стоят больших

денег, и с того самого дня супруги, — кстати сказать, вполне

обеспеченные, — потеряли покой и без конца твердят всем, кому

не лень их слушать: «Эх! Что бы ему сказать, что за одну его

картину платят сто тысяч франков?»

Мы бродим по захиревшему, чахлому лесочку Сенар, подняв

воротники из-за дующего прямо в лица холодного пронизываю

щего ветра. Беседуем о Мейлаке, о злободневности его пьес,

о женщинах буржуазного круга, отбивающих друг у друга Гам-

бетту, о бедоносном Кладеле, считающем как бы своей офици

альной миссией сообщать друзьям, которые его об этом не

просят, свое мнение, что их книги никуда не годятся, о «Ме

муарах» Филарета Шаля, особенно восхищающих Доде живо

стью своего изложения. Мы беседуем о герцоге Деказе, и Доде,

назвав его великим прощелыгой, рассказывает, как тот, рас-