доставляю молодым высказывать впредь эту правду — молодым,

у которых горячая кровь и гибкие суставы.

В Дневнике, подобно моему, полная правда о людях, встре

ченных в жизни, складывается из приятной правды, которую

все охотно принимают, и правды неприятной, которую все реши

тельным образом отвергают. Так вот, в этом заключительном

томе я постараюсь, насколько мне удастся, преподносить лю

дям, схваченным на лету в моих зарисовках, только прият

ную правду, а иного рода правда — та, которую я называю пол

ной правдой, — будет обнародована лишь двадцать лет спустя

после моей смерти.

Эдмон де Гонкур.

Отейль, декабрь 1891 года *.

Этот том «Дневника Гонкуров» — последний, выпускаемый

мною при жизни.

Вторник, 22 января.

На нашем конце стола идет обсуждение — чем можно будет

заменить впоследствии тот поэтический, идеальный, чудесный

мир, ту крупинку фантастики, что дарит детству легенда о свя-

17

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

257

том или волшебная сказка. И вдруг Робен своим грубым тоном

закоренелого материалиста восклицает:

— А мы им дадим Гомера!

О нет, высокочтимый микрограф, песнь «Илиады» не скажет

так много детскому воображению, как простодушно-поэтическое

повествование старой женщины, кормилицы.

Среда, 23 января.

Флобер уверяет, что у всех духовных наследников Руссо,

у всех романтиков, нет четкого разграничения между добром

и злом, и, назвав Шатобриана, Жорж Санд, Сент-Бева, он, после

минутного раздумья, роняет: «Да и Ренан, в сущности, равно

душен к справедливому и несправедливому».

Понедельник,18 февраля.

История — поистине учебник разочарования: в ней дейст

вуют или плуты, или честные дураки.

Пятница, 5 апреля.

Сейчас всех обуяла страсть иметь свой салон, но не ради

удовольствия принимать общество, а ради выгоды, которую

можно из этого извлечь.

Суббота, 6 апреля.

< . . . > Предвижу, что в исторических науках скоро выйдет

словно из-под земли целое поколение, подобное поколению, под

нявшемуся в литературе, и начнет воссоздавать историю по мо

ему примеру. Да, несмотря на то что молодые ученые все еще

привержены к старине и к старым методам, я предвижу, что в

ближайшие годы даже выученики Палеографической школы

предадут забвению древние века, перейдут к новым временам и

с помощью сохранившихся документов примутся воскрешать ве

ликих людей недавнего прошлого, которое, в отличие от древ

ности, еще можно заставить ожить в историческом повество

вании.

Четверг, 11 апреля.

В вагоне железной дороги я подслушал обрывки любопыт

ного разговора между безногим калекой, девушкой на костылях

и старой женщиной в наглазниках с синими стеклами.

Старая женщина, рассказывая о своем больном муже, жало

валась, что ей вот уже три месяца приходится спать на соломен-

258

ной плетенке, а муж упорно не желает показаться врачам, ут

верждая, что они не в силах выгнать болезнь, которая у него

засела внутри. При этом она вся скрючилась и, изобразив душе

раздирающий кашель, добавила: «Так-то всю ночь... А когда не

сможет больше отхаркивать, тут ему и конец...»

Говорилось о каком-то приюте, наподобие лепрозория, в од

ном из предместий, где они жили вместе с другими калеками и

куда один старик, дедушка Ромен, за вознаграждение в одно су

ходит стелить постель тем, кто уже не в силах вставать. Речь

шла также, как ни странно, о каких-то работах, которые выпол

няют эти люди, уже почти не владеющие руками и ногами.

И у этих-то калек, одетых в полинялые, перехваченные ве