Доде посвящает меня в замысел своей новой книги «Короли

в изгнании». Замысел действительно хорош, он дает возмож

ность показать действительность в поэтическом и ироническом

освещении. Некоего сторонника старого режима, сына демо

крата, хотят сделать королевским наставником, и за ним, в го

стиницу в Латинском квартале, заселенную студентами, где по

лестницам слоняются девки в стоптанных туфлях, приходят два

монаха-францисканца. Эта сценка *, при тонкости выполнения,

будет отмечена живым духом современности.

Внезапно Доде останавливается, затем добавляет: «Но вот в

чем беда... Вы меня несколько смутили. Да, вы, а также Фло

бер и моя жена... Я не стилист, да, да, это бесспорно... Люди,

родившиеся за Луарой, не умеют крепко делать французскую

прозу... Я, в сущности, фантазер... Если бы не вы, я ничуть не

заботился бы об этом чертовом языке. Я бы с легкостью вына

шивал и давал жизнь замыслам, которыми полна моя голова».

Четверг, 20 июня.

В мой кабинет врываются веселые и грубые звуки отдален

ного парада-смотра, и мне становится грустно, когда я, оторвав

шись от занятий, думаю о том, что вся французская армия нахо

дится на службе у Гамбетты; еще более грустно становится мне

при воспоминании о том, что сегодня годовщина смерти Жюля.

Среда, 17 июля.

Сегодня у меня на завтраке — супруги Доде (это первый вы

ход г-жи Доде в свет после родов), супруги Шарпантье и Бюрти,

у которого отрастает брюшко, а спина вздымается горой.

Доде был очарователен. Его манеру рассказчика можно опре

делить двумя словами: талантливая импровизация. Это фейер

верк забавных анекдотов, тонких наблюдений, милых шуток

261

вперемежку со смелыми поэтическими образами. Беседу на лите

ратурные темы он расцвечивает смешными историями, то о вы

копанной им невесть откуда кормилице-морванке, то о ново

рожденном младенце-сыне, которого он, к великому негодова

нию супруги, называет последышем.

Четверг, 18 июля.

Размышляя о том, насколько мы с братом по самой своей

природе не похожи на других людей, насколько необычной была

наша манера видеть, чувствовать, судить, — причем безо всякой

надуманности или позы, — короче говоря, насколько естественно

своеобразие нашего мы, которое не было вымученным, как

у д'Обрие и в какой-то мере у Бодлера, — я не могу не прийти

к выводу, что и наше творчество в целом — явление совершенно

исключительное.

Понедельник, 22 июля.

Сегодня, наконец-то, я покончил с работой историка, с рабо

той, которая, требуя много времени, в сущности, не увлекает,

не завладевает вами всецело. Теперь я волен делать то, что мне

по душе, и посвятить себя в последние годы жизни подлинному

творчеству: игре воображения, оттачиванию стиля, созданию

поэтической прозы.

Понедельник, 29 июля.

Отъезд в Бар-на-Сене.

Я сижу один в пустом вагоне, и вот под легкое покачивание,

среди наступающей тьмы, мысль моя сосредотачивается на ро

мане «Два акробата». Вскоре мой мозг охватывает возбуждение,

он начинает лихорадочно работать, и вот уже вырисовываются

целые сцены: найден первый эпизод * — привал цыган на фоне

подернутого некоей дымкой пейзажа: воды Сены, насаждения

по ее берегам, небо. Затем моя мысль переносится к заключи

тельным сценам, к тем грустным сценам, в которых, создавая об

раз калеки-акробата, я постараюсь передать отчаяние моего

брата, почувствовавшего, что он уже никогда не сможет рабо

тать.

Воскресенье, 8 сентября.

<...> Нет, не количество затраченного времени, как пола

гает Флобер, создает высокое качество произведения, но душев

ный жар, который ты в него вкладываешь. И не страшны ни