нако, его имени: «У меня каждый день к полудню готовы два

фельетона. За крупными гонорарами я не гонюсь: двадцати

пяти франков за фельетон — того, что мне платит «Либерте»

или «Эстафета» *, с меня достаточно... Итак, в полдень я уже

имею пятьдесят франков. Остаток дня я провожу в небольших

театрах, общаюсь с друзьями, поддерживаю деловые связи и,

264

используя свое умение проворачивать дела, добиваюсь четвер

той, пусть даже шестой доли в сборах от пьесы, так что к концу

дня это приносит мне еще пятьдесят франков... Словом, в год

все вместе составляет тридцать шесть тысяч франков, больше,

чем я зарабатывал, играя на бирже».

Четверг, 28 ноября.

Сегодня у Бюрти наблюдал весьма любопытный и поучитель

ный сеанс. Японский художник Ватанобе-Сеи рисовал у него на

дому, притом не набросок, создаваемый легким прикосновением

кисти, нет, большое акварельное панно, настоящее какемоно.

В Японии рисунок особенно ценится в том случае, если он

выполнен весь за один прием, безо всяких поправок и после

дующих переделок. Там придают известное значение даже бы

строте выполнения, и подручный художника заметил по часам

время начала работы.

Художник принес с собой кусок прорезиненного шелка, очень

тонкого и изготовляемого в Японии специально для живописи.

Щелк был натянут на небольшую рамку белого дерева. Худож

ник пользовался красками на меду, европейскими красками,

и только в двух-трех тюбиках у него были японские краски, —

среди них зеленовато-синяя и гуммигут.

В середине панно он наметил — всякий раз начиная с клю

ва — контуры четырех птичек и тут же их закрасил — двух бо-

лотно-зеленым тоном, третью — красноватым, как у щегла, чет

вертую — желтоватым, как у синицы. Вверху панно он посадил

крохотную черную птичку. Все пять птиц были нарисованы так

верно и изящно, что, казалось, вот-вот вы услышите шелест

их прелестных взъерошенных перышек. Было истинным наслаж

дением следить, как работал художник, держа обе кисти в одной

руке, причем более тонкой, обмакнутой в густую краску, он на

носил мазки, утолщая и растушевывая их затем более толстой,

пропитанной жидкой краской; его легкие движения напоминали

движения жонглера.

Покончив с птицами, он набросал в углу картины сеть мел

ких веточек деревца, не рисуя пока ни крупных ветвей, ни

ствола.

Еще не тронутый фон он смочил водой, — почти целиком,

лишь кое-где оставляя просветы, в виде какого-то архипелага,

отдаленно напоминавшие очертания Японии на карте. Немного

подержав панно над пламенем горящей газеты, он, лишь только

мокрые куски слегка подсохли, резкими движениями и как бы

наобум разбросал на влажной еще поверхности крупные пятна

265

китайской туши и размазал их толстой кистью, после чего они

превратились в нежнейшие полутона, окутавшие дымкой птиц

и ветви, в то время как сухие куски ткани образовали вокруг

них слой снега.

Подготовленное таким образом панно он щедро размыл во

дой, и когда краски достаточно стерлись, художник приложился

большим пальцем к головкам птиц, для приглушения яркости

красок.

Панно снова немного подсушили над пламенем горящей

газеты, затем на влажной еще ткани художник наметил широ

кую линию — искривленный ствол деревца — и с большой тща

тельностью украсил его темно-красными маленькими цветоч

ками.

Он еще был занят промываниями и дорисовкой — всевозмож

ными тонкостями, ухищрениями изысканного искусства, искус

ства, достигшего в своих приемах предела изощренности, —

когда пробило полночь, и я ушел, так и не дождавшись завер

шающего картину мазка.

Вторник, 10 декабря.

<...> Некоторые главы «Братьев Бендиго» * я пишу, глядя

на стоящий передо мной портрет брата, и мне кажется, что он