лучше не держать меня целый год в ожидании, а дать мне напе

чатать ее сейчас. <...>

Среда, 15 февраля.

Получил письмо от Антуана, где он сообщает, что в будущем

сезоне будет ставить в Свободном театре «Отечество в опасно

сти», — любопытно, что как раз в эту самую минуту я вписывал

в мой «Дневник» извещение о том, что эта пьеса пойдет во Фран

цузской Комедии. <...>

Суббота, 18 февраля.

< . . . > Я испытываю к импрессионистической школе какое-то

недоверие, потому что, как мне кажется, она еще менее спо

собна почувствовать и оценить предмет искусства, каков бы он

ни был, чем школа Бугеро и Кабанеля. Для нее существует

лишь один предмет искусства: ее собственная живопись.

Воскресенье, 26 февраля.

< . . . > Роден признался мне в следующем: чтобы вещи, вы

полняемые им, полностью его удовлетворили, они с самого на

чала должны делаться во всю задуманную для них величину,

потому что именно детали, над которыми он работает в самом

конце, выявляют движение, и потому что, лишь созерцая в про

должение долгих месяцев эти эскизы — макеты будущей скульп

туры в натуральную величину, он может отдать себе отчет, в

какой степени недостает ей движения, и сообщает ей это дви

жение, отдаляя от торса руки и т. д. и т. п., словом, придавая

ей всю живость действия, всю стройность, всю воздушность —

все то, что было расплывчато и скрыто, пока он не приступал

к последним деталям работы.

439

Он рассказал мне это в связи с заказанной ему правитель

ством скульптурой «Поцелуй», которая должна быть выполнена

в мраморе, больше чем в человеческий рост, а у него не хва

тает времени, чтобы работать над ней по своему обычному ме

тоду. < . . . >

Четверг, 8 марта.

Я начинаю перебелять записи о болезни и смерти моего

брата и чувствую настоятельную потребность пойти навестить

его на кладбище <...>

Понедельник, 12 марта.

Я проснулся с такими заложенными бронхами, с таким зло

вещим хрипом в груди, что сразу бросился переписывать не

сколько оставшихся страниц «Дневника».

Готово. Я могу болеть, могу умереть — та часть «Дневника»,

которая кончается смертью моего брата, выйдет в свет.

Пятница, 6 апреля.

< . . . > Сегодня у Доде обедает Антуан. Это тонкий, строй

ный, нервический молодой человек, с чуть легкомысленным но

сом и мягкими бархатными, необыкновенно обольстительными

глазами.

Он делится со мной своими планами. Еще два года он хочет

целиком посвятить подготовке спектаклей, подобных тому, ко

торый собирается показать, — два года, пока он в совершенстве

не изучит свое дело и то основное, что нужно знать для руко

водства театром.

Затем он надеется получить от правительства зрительный

зал и субсидию, кроме того, по его расчету, у него будет шесть

сот абонентов — иначе говоря, доход в шестьдесят тысяч фран

ков; и с оборотным капиталом в сотню тысяч франков, с этим

бесплатным зрительным залом, при содействии найденных им

актеров, работающих на скромном жалованье, он станет дирек

тором театра, где будут ставить сто двадцать спектаклей в год;

на его подмостки писательская молодежь будет вываливать из

своих папок все, что сколько-нибудь похоже на драму. Ибо ка

ков бы ни был успех той или иной пьесы, она, по его замыслу,

должна идти у него не больше, как две недели, — две недели,

после чего автор получает право передать ее другому театру.

Он же лично будет по-прежнему играть на сцене и, доволь

ствуясь двенадцатью тысячами франков содержания, непре-

440

менно оставит за собой заведование литературной частью, пере

дав финансовую особому комитету.