дожник.

Ах, милые импрессионисты! Нет художников, кроме них!

Чудаки-художники, которые никогда не могли осуществить что

бы то ни было из своих замыслов... А вся трудность искусства —

это осуществление, это вещь, доведенная до той степени закон-

442

ченности, когда набросок, эскиз превращается в картину... Да,

только делатели эскизов, изготовители пятен — к тому же не

ими выдуманных: пятен, украденных у Гойи, пятен, украденных

у японцев... А какие притязания у сих импрессионистов! А как

смешны утверждения какого-то Дега, будто вся нынешняя ли

тература вдохновлена живописью, — Дега, которому принесли

успех его прачки и танцовщицы в те годы, когда в «Манетте Са-

ломон» я указал живописцам нравов на эти два вида женщин,

словно открывающих, что такое нагота и молочная белизна

кожи... Дега — страдающего запором творчества, неудачника,

мастера козней, задуманных и выношенных в бессонные ночи...

Дега — трусливого игрока, скверного малого, которого я показал

во всей красе, описав его отношения с де Ниттисами!

В сущности, это слишком уж глупо: я — не художник! Кто

же тогда художник среди современных писателей?

Четверг, 10 мая.

Вечером говорили о том, что у современных храмов, посвя

щенных золотому тельцу, церковный вид; речь шла о главной

лестнице Учетного банка, о высоте его залов, о мягком рассеян

ном свете внутри и, наконец, о том особом расположении частей

архитектурного целого, которое придает тому или иному зданию

религиозный характер. Кто-то сказал, что перед этим алтарем,

воздвигнутым пятифранковику, говорят тихим голосом и с ка

ким-то благоговением, словно это алтарь с платом Вероники,

запечатлевшим лик Христа; а еще кто-то заметил даже, что

банковские служащие смахивают на причетников. <...>

Вторник, 15 мая.

Наконец-то сегодня вечером в наплывающих сумерках по

слышался тихий влажный шелест дождя среди молодой листвы,

и повеяло свежим живительным ароматом расцветающей при

роды.

Суббота, 19 мая.

Задумываемся ли мы над тем, как выгодно быть республи

канцем, и представляем ли себе, какое место занимал бы в

науке историк Эме Мартен *, будь он историком-легитимистом?

Вот характерный ответ республиканца. Греви спросил у ди

ректора Академии изящных искусств его мнение о художествен-

443

пой выставке этого года: «Ни одного выдающегося произведе

ния, зато посредственные — вполне приличны.

— Превосходно, это как раз то, что нужно республике».

Четверг, 24 мая.

Быть может, всего лучше для литературы быть писателем

без всякого стиля. Я говорю это, думая о картине агонии и

смерти брата в третьем томе моего «Дневника».

Пятница, 25 мая.

Ах, если бы мне пожить еще несколько лет, я написал бы

книгу о японском искусстве в том же роде, какую написал об

искусстве XVIII века, книгу, менее документированную, но еще

в большей степени стремящуюся к проникновенному описанию

и раскрытию вещей. Она состояла бы из четырех этюдов: о Хо-

кусаи, обновившем на современный лад древнее японское искус

ство; об Утамаро, тамошнем Ватто; о К орине и о Ритцоно —

двух выдающихся художниках и лакировальщиках. К этим че

тырем этюдам я, возможно, добавил бы этюд о Гакутеи *, вели

ком мастере суримоно, — том самом Гакутеи, который в легком

цветном рисунке умеет соединить прелесть персидской миниа

тюры и европейской миниатюры средневековья.

Четверг, 14 июня.

Скульптор Роден исчезает порой из дома на несколько дней,

причем никто не знает, куда он ушел; а когда он возвращается

и его спрашивают, где он был, он отвечает: «Я смотрел со