ванных в «Дневнике» записей об Осаде и Коммуне?

— Да... прочитал, и не без удивления. Ибо вот какой пор

трет Ренана нарисован мною в предпоследнем томе: «Чем

ближе узнаешь Ренана, тем он кажется очаровательнее, проще

и сердечнее в своей учтивости. Физическая непривлекательность

сочетается в нем с привлекательностью духовной; в этом апо

столе сомнения есть некая возвышенная и умная благожела

тельность, свойственная жрецам науки».

Да, я являюсь... или, по крайней мере, я был «другом его

как человека, но, порою, врагом его идей» — так я написал на

подаренной ему моей книге.

Действительно, всем известно, что господин Ренан принадле

жит к семье великих мыслителей, презирающих многие челове

ческие условности, которые еще уважаются людьми не столь

высокого ума, например, мною; и этих людей с души воротит,

когда один из таких мыслителей провозглашает, что в настоя

щее время культ Родины устарел ничуть не меньше, чем культ

Короля, характерный для старого режима.

Я не хочу сейчас вступать в дискуссию по поводу бесед, ко

торые передаются в последнем томе, — впрочем, господин Ренан

заявляет, что он их вообще не читал, однако, ручаюсь за это своей

честью, — а люди, знающие меня, могли бы подтвердить, что

никогда не слышали из моих уст ни одного лживого слова, —

записи бесед, приведенные в четырех опубликованных томах

«Дневника», являются, если можно так выразиться, стеногра-

1 Обозреватель ( англ. ) .

501

фическими отчетами и воспроизводят не только мысли участву

ющих в беседе лиц, но чаще всего даже их выражения. И я

верю, что каждый незаинтересованный и проницательный чита

тель, знакомясь с ними, убедится в моем желании, в сознатель

ном моем стремлении правдиво изображать людей, чьи пор

треты я набрасываю, и в том, что ни за какие блага мира я не

стал бы приписывать им слова, которых они не говорили.

Господин Ренан называет меня «господином с длинным

языком». Я принимаю упрек и ничуть этого не стыжусь, тем

более что мой «длинный язык» повинен не в разглашении све

дений о частной жизни людей, а всего лишь в обнародовании

мыслей и идей моих современников, документов интеллекту

альной истории века... Да, повторяю еще раз, я ничуть этого но

стыжусь. Ибо с тех пор, как существует мир, все мало-мальски

интересные мемуары были написаны только теми, у кого был

«длинный язык»; мое преступление состоит только в том, что я

еще жив, хотя прошло целых двадцать лет с того времени, когда

из-под моего пера вышли эти записи; но, по-человечески говоря,

не могу же я испытывать из-за этого угрызения совести.

(Спускаясь по лестнице.) «И право, у господина Ренана был

столь длинный язык в отношении Иисуса Христа, что он дол

жен был бы позволить немного почесать язык и на свой счет».

Среда, 5 ноября.

Видя выставленный повсюду роман Доде «Порт Тараскон»,

читая о нем восторженные статьи, думая о его неслыханном

успехе, я, как искренний друг автора, не забываю и о том, что

эта книга, написанная ради большого куша, дает повод для тай

ного злорадства Золя, позволяет Гюисмансу упрекать Доде в

делячестве... Я и сам мог бы ему сказать многое насчет его

книги, будь он здоров, но в ответ, разумеется, услышал бы

только одно: «У меня дети!» Вот именно! Поэтому-то писатель

и должен оставаться холостяком, не должен вечно быть озабо

чен мыслями о приданом для своего потомства. <...>

Воскресенье, 9 ноября.

По-прежнему приходится работать, не слыша ни слова одоб

рения. Ни одной статьи о моем «Дневнике», ни одной ссылки на

мою книгу об Утамаро. Нет, повторяю еще раз, мои современ