правды, как бы схваченной новым, усовершенствованным объ

ективом, правды, которую можно определить как строгое сле

дование натуре, воспроизводимой в поэтической прозе.

Если мы вспомним те образы, которыми Флобер населил

мир своих книг, вымышленный мир, кажущийся реальностью,

мы должны будем сказать, что этот писатель обладал творче

ским даром, присущим лишь немногим, даром творить живые

существа, почти так же, как творил их господь бог. Да, он оста

вил после себя созданных его воображением людей, мужчин и

женщин, и для поколений грядущих веков они совсем переста

нут быть книжными персонажами, они будут для них людьми,

некогда действительно жившими на земле, и многим захочется

504

поискать зримые следы их пребывания в этом мире. Может

статься, когда-нибудь на этом кладбище у городских ворот, где

покоится наш друг, некий читатель, взволнованный и зачарован

ный воображаемым миром прочитанной книги, будет рассеянно

искать возле надгробия знаменитого писателя могилу госпожи

Бовари.

В сфере романа Флобер явил нам себя не только как ху

дожник современности, он, подобно Карлейлю и Мишле, воскре

шал древние миры, угасшие цивилизации, исчезнувшие народы.

Он оживил для нас Карфаген и дочь Гамилькара, Фиваиду и

ее отшельника, средневековую Европу и ее Юлиана Странно

приимца. Замечательный мастер описаний, он открыл нам та

кие земли, такие дальние горизонты, такие культуры, о которых

мы не знали бы ровно ничего, если бы не его волшебная твор

ческая сила.

Но позвольте мне думать, что я выражу и ваше мнение,

если скажу, что больше всего восхищает меня талант Флобера

в «Госпоже Бовари», этом гениальном исследовании буржуаз

ного адюльтера, книге поистине совершенной, равную которой

никому не удастся создать, доколе будет существовать литера

тура.

Мне хотелось бы еще остановиться на чудесном рассказе под

названием «Простая душа» — этом проникновенном повествова

нии об одном смиренном существе из народа.

У вас в Нормандии, господа, в глубине старинных шкафов,

которые служат в домах бедняков кладовой для белья и для

всего ценного, что только у них есть, на внутренних стенках

этих вместилищ время от времени заскорузлые пальцы рыбака

или крестьянина неуклюже выводят записи в память корабле

крушения, града, смерти ребенка и других больших и малых

событий их жизни. Исписанная изнанка шкафов, немудрящая

приходо-расходная книга этих горемык, хранит всю историю их

нищенского существования. Так вот, господа, когда я перечи

тываю «Простую душу», у меня всегда бывает ощущение, что

я читаю повесть, впитавшую в себя наивность и трогательную

простоту записей, которые оставляет на этих старых дубовых

дощечках ваш крестьянин и ваш рыбак.

Теперь, когда он мертв, бедный великий Флобер, все с такой

готовностью признают за ним гениальность, что для посмерт

ного воздаяния его заслугам больше и желать нечего. А помнят

ли ныне, что, пока он был жив, критика не благоволила призна

вать за ним даже талант? Да в том ли только дело, что ему не

воздавали должной хвалы? Чем вообще был он вознагражден

505

при жизни за все созданные им шедевры? Пренебрежением,

оскорблениями, нравственной Голгофой. О! Какую изумитель

ную книгу мести можно было бы создать обо всех заблужде

ниях и несправедливостях критики, от времен Бальзака и до

Флобера. Я вспоминаю статью некоего политического журнали

ста, который утверждал, будто проза Флобера бесчестит цар

ствование Наполеона III *, я вспоминаю и другую статью в од

ной газете, посвящающей свои страницы литературе, где ему

ставился в укор эпилептический стиль, — теперь вы знаете,

сколько яда содержал этот эпитет для человека, которому он

был адресован.