И вот, несмотря на эти беспрерывные нападки и на окру

жившее его впоследствии молчание, в котором также был свой

умысел, — что отравило еще большей горечью его жизнь и твор

чество, — Флобер неизменно оставался добрым, никогда не сры

вал своих обид на других, не испытывал неприязни к удачникам

в литературе, сохранял свой детский смех, раскатистый и сер

дечный, всегда искал у собратьев по перу то, что заслуживает

похвалы, а в часы наших творческих терзаний находил слова,

которые поднимают дух, бодрят, внушают веру в себя, слова

мудрые и дружеские, столь необходимые при взлетах и паде

ниях, обычных для людей нашего ремесла. Не правда ли, Доде?

Не правда ли, Золя? Не правда, Мопассан? — ведь наш друг

был именно таким? — Ведь вы, хорошо его знавшие, подтвер

дите, что настоящую злость вызывала у него только слишком уж

большая глупость?

Да, Флобер был поистине добрым человеком, и можно ска

зать — если не бояться согрешить перед его памятью этим сло

вом, — он явил собой образец буржуазной добродетели, пожерт

вовав всем своим имуществом и благополучием ради горячо

любимой им семьи — без колебаний и с такой простотой и де

ликатностью, примеры которым трудно найти.

Наконец, господа, в наше время, когда деньги угрожают

превратить искусство и литературу в промысел, Флобер всегда,

всегда, даже потеряв свое состояние, — противостоял соблазну

и обаянию денег; он был одним из последних уже, по-види

мому, бескорыстных тружеников старого поколения, считающих

для себя возможным выпускать в свет только такие книги, ко

торые требуют каторжного труда и огромного напряжения

мозга, книги, полностью удовлетворяющие художественную взы

скательность самого автора, книги, которые не имеют рыноч

ного сбыта и оплачиваются лишь небольшой толикой посмерт

ной славы.

506

Господа,

чтобы увековечить эту славу, приумножить, распространить ее,

придать ей некое материальное воплощение и тем самым сде

лать ее ощутимой для всех без исключения его сограждан,

друзья этого человека, почитатели его таланта поручили госпо

дину Шапю, создателю множества знаменитых статуй и бюстов,

изваять мраморный барельеф — этот памятник, который вы ви

дите перед собой: вложив в эту работу все свое мастерство, весь

свой талант, скульптор изобразил нам энергичную голову ро

маниста и изящную аллегорию Истины, вписывающую имя

Флобера в книгу Бессмертия. Комитет по подписке уполномо

чил меня преподнести это произведение искусства в дар городу

Руану, и я передаю его в руки господина мэра».

Странное дело, пока я произносил все это, голос мой ни разу

не сорвался, несмотря даже на неистовые порывы ветра, кото

рые приклеивали к телу шубу, трепали и рвали перед носом

листки моей речи. А ведь тот, кто хочет ораторствовать здесь

под открытым небом, должен кричать во всю силу легких. Но

волнение, сегодня не сжимавшее мне горло, переместилось в

ноги, я испытывал дрожь в коленях и, из страха упасть, все

время переминался, перенося тяжесть тела с одной ноги на

другую.

После меня весьма тактичную речь произнес рыжий мэр.

Мэра сменил академик из Руанской академии, его выступление

было раз в двадцать пять длиннее моего и заполнено штампами,

общими фразами, избитыми выражениями, всеми возможными

пошлостями в духе аптекаря Омэ: за это выступление Флобер

высечет его в день воскресения из мертвых.

А теперь будем откровенны: памятник Шапю — хорошень

кий цукатный барельеф, где у Истины такой вид, будто она от

правляет естественную надобность в свой колодец.

В конце завтрака у мэра Золя, поглаживая мои руки, стал

мягко уговаривать меня помириться с Сеаром; * и я, подумав о

том, насколько эта ссора стесняет Доде — и отца и сына — и

как глупо выглядит со стороны, когда в кругу друзей мы бы

чимся друг на друга, я ответил, что готов помириться. И сразу