башни, сияющей, как лучистое распятие. Справа и слева время

от времени проплывают скелеты деревьев, сохранившие лишь

на верхушке потемневшие пучки листьев, и черные строения,

как будто написанные китайской тушью. Внезапно по арке мо

ста галопом проносится коляска, оставляя за собою словно

светящийся след падучей звезды. Вода в реке вся движется,

колышется и, отражая изумрудные и рубиновые огни лодок,

играет, словно красновато-лиловая ткань в пятнистых перели

вах. < . . . >

Вторник, 24 октября.

Сегодня утром Маркс пришел сообщить мне, что в Нанси

одна улица названа не улицей Эдмона Гонкура, а улицей Гон

куров, как я и просил. Потом он очень мило объявил, что

друзья хотят устроить в мою честь банкет, где каждый из уча

ствующих получит медаль с моим профилем, которую этим ле

том выбил скульптор Шарпантье.

С некоторым удивлением я слышу внизу голос Золя. Он

пришел за рекомендательным письмом к де Беэну. Он говорит,

что хочет посоветоваться с ним, просить ли ему, наконец, ауди

енции у папы *. Он добавляет, что его, как старого либерала,

583

раздражает церемония аудиенции, и в душе он предпочел бы

получить отказ, но он считает себя связанным тем, что объявил

о своем намерении. Потом, с присущей ему непоследовательно

стью, он признается, что ему очень любопытно увидеть лицо

святого отца и посмотреть анфиладу папских покоев.

Затем он меняет тему разговора. Говорит о «Лурде», жалу

ясь на кампанию, поднятую католиками против его книги;

эта кампания могла бы пойти на пользу произведению, выпу

щенному тиражом в тридцать тысяч экземпляров, но приносит

большой вред книге тиражом сто двадцать тысяч, потому что

лишает ее тех восьмидесяти тысяч покупателей, которые могли

бы повысить ее тираж до двухсот тысяч экземпляров.

Тут, снова возвращаясь к папе, он уверяет меня, что святой

отец — раб лурдских монахов, потому что он получает от них

около трехсот тысяч франков, и что это зависимое положение

его святейшества может оказаться одной из причин отказа в

аудиенции.

Уходя, он говорит, что на днях перечел «Госпожу Жер-

везе», что он удивляется, почему эта книга не имела большого

успеха, и что в своем романе ему приходится отказаться от не

скольких кусков, чтобы не повторять написанного нами.

Он предполагает пробыть в самом Риме не долее двух не

дель, но задержаться, если будет возможно, в Италии еще на

недельку и посетить, как этого хочется г-же Золя, Неаполь, Фло

ренцию, Венецию. <...>

Пятница, 26 октября.

Мой воздушный замок — собственная галерея, величиной с

вокзал Сен-Лазар, и чтобы по стенам, до высоты груди, стояли

книги, а над ними, выше человеческого роста, ряды витрин с

безделушками. Вокруг зала — балкон, образующий второй этаж,

в три ряда завешанный рисунками, а над ним еще один бал

кон — третий этаж, весь, до самого свода, обитый светлыми

тканями XVIII века. Там я хотел бы работать, есть и спать.

В нижнем этаже, где было бы тепло, я устроил бы зимний сад,

засаженный самыми прелестными вечнозелеными кустами, а

среди них, в зелени их листвы, прятались бы «Четыре части

света» Карпо из красивого белого камня.

Пятница, 2 ноября.

Вчера Франц Журден, говоря о своем сыне, рассказал мне,

что теперь в мастерских скульпторов совершенно изменились

позы натурщиков: это уже не уравновешенная поза Солдата-

584

земледельца или М ария на развалинах Минтурна *, а мятущи

еся, судорожные позы скульптур Микеланджело и Родена.

В драматургии, если не изображать одну только правду, если