мистическое постижение вещей, то, что древние именовали

арканой — тайной будущего живых существ и индивидуумов...»

Он пожимает мне руку, говоря: «Поразмыслите о том, что

я вам сказал!»

Я спускаюсь по лестнице, еще во власти обаяния и учтиво

сти этого великого человека и все же несколько раздраженный

тем мистическим жаргоном, пустым и звонким, которым изъяс

няются такие люди, как Мишле и Гюго, старающиеся выгля

деть в глазах окружающих пророками, которые на короткой

ноге с богами.

Четверг, 11 апреля.

Сегодня я зашел к издателю Троссу и попросил его по-преж

нему посылать мне каталоги книг. «В самом деле, — ответил

он, — вам перестали их посылать, мне сказали, что один из вас

умер, и я совершенно забыл, что есть еще другой».

Понедельник, 15 апреля.

Меня не оставляет страх перед слепотой, страх оказаться

заживо погребенным во тьме.

Среда, 16 апреля.

Мне так необходима истинная привязанность, и мне посча

стливилось пользоваться ею столь долго, что теперь я никак не

могу довольствоваться прохладной дружбой одних и пошлым

приятельством других. А стоит мне провести вечер в обществе

Сен-Виктора, холодного, как мрамор, — и на обратном пути до

мой я готов заплакать. <...>

Четверг, 8 мая.

Тео пока еще не страдает скудоумием, но у него началось

какое-то сонное оцепенение мозга. Его язык все еще полон кра

сочных эпитетов, мысли по-прежнему оригинальны. Однако,

когда он говорит, когда пытается сформулировать парадокс, в

156

его замедленной речи, в судорожном усилии сосредоточить вни

мание на логической нити мысли, чувствуешь старание, напря

жение, трату сил, — ничего этого не было прежде, когда речь

его била ключом, словно сама собой, без участия мысли и ра

зума. Вам приходилось встречать старцев с усталыми глазами;

когда они хотят взглянуть на что-нибудь, то с трудом подни

мают отяжелевшие веки. Чтобы говорить, Тео вынужден де

лать такое же физическое усилие — напрягать нижнюю часть

лица; и все, что он теперь исторгает из себя, — все это, по-види

мому, отвоевано у сонной одури мучительным усилием воли. На

него постепенно и почти незаметно находит та грустная по

корность, которая свойственна старикам, впавшим в детство;

она все больше завладевает им, столь неуловимо сказываясь

в его позах, жестах, разговоре, что этого не выразить словами.

В нескольких шагах от него вполголоса говорят о муже Эс-

теллы *, приглашенном сюда впервые. Выражают опасение за

тестя — как-то он, при мягком деспотизме своих убеждений,

примет у себя в доме зятя, который грубо ему перечит, выска

зывает свои взгляды коммунара, а свое хамократство уже про

демонстрировал, заявив, что не желает венчаться в церкви.

Гордясь, словно начинающий, Тео показывает новое, только

что отпечатанное издание «Эмалей и камей». Там помещен его

портрет, где Жакмар изобразил его в виде античного поэта.

А когда я заметил ему: «Однако, Тео, здесь вы похожи на

Гомера!», он сказал; «О нет, всего лишь на грустного Ана

креона...»

Понедельник, 20 мая.

Я уже не раз замечал, что тень, которую отбрасывают осве

щенные солнцем предметы, служит японцам моделью для их

рисунков. Вчера мое наблюдение поразительным образом под

твердилось. Луна осветила крыльцо, и на свежевыкрашенной

стене обрисовалась ветка лавра. Эту ветку можно узнать в лег

ких, чуть синеватых контурах, в расплывчатом рисунке, в неж

ной росписи японских ваз. <...>

Суббота, 25 мая.

Все виды аристократии обречены на гибель. Аристократия

таланта будет вскоре уничтожена мелкой газеткой, которая рас

поряжается славой, но наделяет ею лишь своих. Она органи

зует в литературной республике нечто вроде демократии, где

первые роли достанутся исключительно репортерам и поварам