157

газетной кухни — это единственный род литераторов, который

Франции суждено знать в ближайшие полвека.

На Выставке * есть только один большой художник, только

один: Карпо. Вот лучшее определение, какое можно было бы

дать его таланту: он первый запечатлел в бронзе и мраморе

трепетную жизнь плоти.

Воскресенье. 26 мая.

Сегодня мне стукнуло полвека. Это много.

Манифест реалистической школы ищут вовсе не там, где

он есть. А есть он в «Вертере», в том месте, где Гете говорит

устами своего героя: «Это укрепило меня в решении впредь

хранить верность одной только природе» *. И он добавляет:

«Что бы там ни говорили, всякое правило губит истинное чув

ство природы и правдивое его выражение».

Суббота, 1 июня.

С каждым годом пустота, образовавшаяся в моей жизни со

смертью брата, становится все ощутимей. Ничто теперь не под

держивает во мне тех интересов, которые привязывали меня к

жизни. Литература больше ничего не говорит мне. Люди, обще

ство мне чужды. Временами я испытываю сильное искушение

продать мои коллекции, бежать из Парижа, купить в каком-ни

будь уголке Франции, где климат благоприятен для деревьев

и цветов, изрядный кусок земли и сделаться одиноким угрю

мым садоводом.

Понедельник, 3 июня.

Сегодня у меня завтракал Золя. Он берет обеими руками

бокал бордо и говорит: «Посмотрите, как у меня дрожат руки!»

И он рассказывает мне о начинающейся болезни сердца, о гро

зящем ему заболевании мочевого пузыря, об угрозе суставного

ревматизма.

Кажется, никогда еще писатели не рождались на свет более

хилыми, чем в наше время, и никогда вместе с тем не труди

лись они более усердно и непрерывно. Болезненный и нервоз

ный Золя работает каждый день с девяти утра до половины

первого и затем с трех до восьми часов. Вот что требуется те

перь писателю с талантом и некоторой известностью, чтобы

заработать на жизнь. «Это необходимо, — повторяет Золя, — и не

думайте, что у меня есть воля — по натуре я существо весьма

слабое и плохо поддающееся дрессировке. Волю мне заменяет

навязчивая идея: я заболею, если не подчинюсь ее диктату».

158

И хотя сейчас он занят переделкой «Терезы Ракен» в пьесу *,

ему хотелось бы попробовать создать роман о Центральном

рынке, попробовать живописать изобилие этого своеобразного

мирка.

Добрых полдня прошло у меня в беседе с этим симпатичным

больным, который, как ребенок, переходит от надежды к отчая

нию. Журнализм, сказал он, по сути дела, сослужил ему слу

жбу. Он облегчил ему работу, которая прежде давалась с боль

шим трудом. У него бывал такой наплыв идей и формул, что

они захлестывали его, в временами, в разгар работы, ему при

ходилось откладывать перо. Теперь же этот поток укрощен, он

уже не так обилен, но и не встречает препятствий.

Среда, 11 июня.

<...> Сегодня вечером, как бывало, обед у Маньи, правда,

на сей раз не столь многолюдный, потому что этажом ниже дает

обед Гюго, в честь сотого представления «Рюи Бласа», — но все

же оживленный, напоминающий наши славные сборища вре

мен Сент-Бева.

В беседе затрагиваются и вызывают споры самые сложные

проблемы. Речь идет о троглодитах, о древнейших осколках

металлов, привезенных из Гренландии, — теперь Бертело про

изводит с ними опыты; о египетских статуях третьего века, об

наруженных в одной из пирамид и свидетельствующих о позд

нейшем введении иератических элементов в египетское искус

ство.

Речь идет о великих цивилизациях, имевших литературу, но

не знавших ни искусства, ни промышленности — как, напри

мер, брахманская цивилизация, которая исчезла, не оставив

материальных следов.

Речь идет о том, что интимное чувство не стареет, о трех я

какого-то ученого. О мозге Софокла, Шекспира, Бальзака.