никаким резким суждением; он подлаживался ко всем пар

тиям и воздерживался от каких бы то ни было случайных ша

гов. «Жюль Симон, — заключает Пикар, — в сущности говоря,

по натуре священник, ему не хватает только тонзуры».

Суббота, 3 августа.

Уезжаю из Парижа в Баварию, где проведу месяц в Бавар

ском Тироле, у Эдуарда де Беэн.

Воскресенье, 18 августа.

Честное слово, все умы во Франции свихнулись и никто уже

не мыслит логически!

Я слышал, как аббат — воспитатель детей Эдуарда, очень

честный католик, весьма ревностно исполняющий свой долг свя

щенника, — сказал, что все еще можно будет поправить, если на

папский престол сядет революционер!

Пятница, 23 августа.

Вчера вечером Эдуард удивил нас, сказав: «Подумайте, уже

полночь!» Никогда еще в маленькой гостиной его шале не за

сиживались так поздно.

Зашел разговор о романе. Г-жа де Беэн подчеркнула, что ее

не интересуют сверхдраматические переживания светских жен

щин, которые описывает Фейе; с гораздо большим интере

сом она прочитала бы этюды о мужчинах, о женщинах, о евро

пейских семьях — наблюдения, подобные тем, которые уда

лось сделать ей самой в ходе дипломатической карьеры ее

мужа.

— Да, — ответил я ей. — Мне понятен ваш вкус. Романы, ко

торые мы — мой брат и я — собирались писать в будущем, были

бы как раз такими романами, о каких вы мечтаете. Но вы дол

жны знать: чтобы эти романы — эти произведения науки о че

ловеке, без дешевого драматизма, какого не бывает в жизни, —

получились цельными, требуются годы и годы совместной жизни

с людьми, которых собираешься описать, — ведь нельзя выду

мывать ничего такого, что не соответствовало бы их неповто

римому своеобразию. Между тем романы, которые разрастаются

11*

163

вокруг рассказа о приключении — рассказа развернутого, с при

бавлениями, усложненного, драматизованного, — могут быть на

писаны за два-три месяца, как это делает Фейе. < . . . > .

Вторник, 27 августа.

Скелет человека, в натуральную величину, сидящий верхом

на льве и отбивающий на его голове время бедренной костью, —

таковы старинные часы, останавливающие и приковывающие к

себе ваш взгляд среди всякого хлама, нагроможденного в На

циональном музее *.

Изящный поворот этого зеленоватого, словно тронутого тле

нием, торса предвосхищает движение, которому надлежит отче

канить время, и кажется, будто видишь его, несмотря на пол

ную неподвижность всадника; правая нога скелета с костистой

ступней, застыв в напряжении, подгоняет неторопливого ска

куна; наклоном головы мертвец как бы приветствует вас. Ана

томическая точность, естественность, грация этой загробной

скачки; наконец, изысканность, филигранная тонкость, правдо

подобие деталей этого всадника-трупа, контрастирующие с вар

варской грубостью, наивной монументальностью, детской фан

тазией в изображении льва, вылепленного по рисунку из ге

ральдической книги, — все это вместе являет один из самых ра

зительных, самых характерных, самых удачных образчиков

искусства, влюбленного в небытие и поклоняющегося смерти, —

искусства средних веков.

24 октября.

Вчера, когда я обедал, уткнувшись носом в газету, — только

так я еще могу есть, обедая в одиночестве, — я вдруг прочел

сообщение о смерти Тео, которого никак не ожидал.

Сегодня утром я поехал в Нейи, на улицу Лоншан. Бер-

жера провел меня к покойнику. Его изжелта-бледное лицо об

рамлено длинными черными волосами. На груди — четки, и их

белые зерна, окружающие розу, которая вот-вот увянет, напо

минают осыпавшуюся ветку окопника. В своей безмятежной

суровости поэт похож на варвара, погруженного в небытие. Ни

что вокруг не говорит о том, что умер наш современник. Не

знаю почему, мне вдруг вспомнились каменные изваяния Шар-