наши дни заслонена от взора политическими страстями. Сего

дня я пытался вытянуть эту правду из Пьера Гаварни — в отно

шении принца Наполеона.

Гаварни, бывший какое-то время секретарем Ферри-Пизани,

во время войны оказался под одной крышей с принцем. Вот

что рассказал мне Гаварни: «Когда днем я растягивался на кро

вати, чтобы немного отдохнуть, — а комната моя была на самом

верхнем этаже, — я слышал, как принц, находясь в саду, поно

сил императора; все, кто проходил по улице, могли слышать его

не хуже меня... Когда мы выступили из Меца, держа путь в

Шалон, его беспрестанно терзал страх быть застигнутым врас

плох пруссаками. И хотя в Меце он делал вид, что не знает

меня, в пути он подлаживался ко мне, чтобы я дал его лошадям

хлеб, вымоченный в вине, — он вычитал про это в каком-то ро

мане. Все время он был озабочен только аллюром своих верхо

вых лошадей и явно готов был бросить нас при первом же

сигнале тревоги... Поистине я никогда еще не встречал подоб

ной нравственной трусости!» — «И физической тоже?» — «Тут

я ничего толком не знаю, — ответил он. — Ферри-Пизани —

у него столько причин церемониться с принцем! — однажды ска

зал мне: «Нет, не думайте, что он трус, — но он неспокойный,

ему не хватает внутренней ясности». И Ферри-Пизани расска

зал мне, что под Севастополем, по ночам, когда снаряды и ядра

11 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

161

падали слишком близко от палатки принца, тот вставал, прихо

дил будить его, спрашивал, в чем дело, ждал, чтобы его успо

коили, и это случалось так часто, что однажды, когда Ру ноче

вал в той же палатке, что и Ферри-Пизани, — ты знаешь Ру,

ты встречал его у моего отца, — Ру, выведенный из терпения,

закричал ему: « Ступай-ка ты к...».

Возвышение хамократии происходит не только в политике.

В литературе оно идет семимильными шагами. Благодаря ду

рацкому пристрастию Франции к маленькому театру-буфф, бла

годаря всемогуществу мелкой газетки, Жэм-сын, этот распут

ный карлик, имеет больше шансов пристроить свою пьесу во

Французский театр, чем Флобер, а Вольф — другое ничтожест

во, физическое и духовное, — скорее находит издателя, чем я.

Последним из последних — первые роли; кажется, будто наше

время придумало себе грандиозную потеху. <...>

Среда, 17 июля.

< . . . > «Сила выше права» — эта прусская формула современ

ного права, провозглашенная в пору расцвета цивилизации на

родом, который считает себя цивилизованнее других, — эта фор

мула часто приходит мне на ум. Я спрашиваю себя, как случи

лось, что все писатели, все таланты, все силы негодования не

восстали против этой кощунственной аксиомы? Как случилось,

что все идеи справедливости, посеянные в мире античными фи

лософами, христианством, порожденные самой древностью мира,

не возмутились против этого державного провозглашения бес

правия? Как случилось, что не вспыхнуло восстание мысли про

тив этого вторжения дарвинизма в современное, а быть может,

и будущее устройство человечества? Наконец, как случилось,

что все языки Европы не объединились в манифесте человече

ской совести против этого нового варварского кодекса наций?

Вторник, 23 июля.

Один из министров Тьера так определил политику своего

шефа: «Это политика квартиранта, который не хочет занимать

ся серьезным ремонтом».

Заходит разговор о Жюле Симоне. Слово берет Эрнест Пи-

кар. В намеках, в дипломатических недомолвках посла можно

уловить ту неприязнь с оттенком презрения, которую министр

народного просвещения вызвал у коллеги своим ханжеством.

162

Пикар рисует нам его роль в правительстве Национальной

обороны. Сидя в кресле, в укромном уголке, поодаль от стола

заседаний, он прятался в тень, не принимая никаких решений,

не высказываясь ни по одному вопросу, не компрометируя себя