Я не отводила глаз.

— Я очень стараюсь сейчас, — осторожно сказала я.

Он продолжал смотреть.

Я не была трусливой и не собиралась становиться такой в ближайшее время.

— Я не прошу вас быть моим другом или даже говорить со мной. Меня не волнует, нравлюсь ли я вам, — в основном это было правдой, — потому что вы мне тоже не нравитесь, но, может быть, мы можем просто забыть об этом всём, ладно? Что бы ни случилось между вами и моим братом, это было очень давно. Забыли. То, что случилось в баре, меня не касается. Если вы хотите вернуть мне деньги за номер в отеле, не отказывайте себе. И да, я сказала Гарднеру о том, что как тренер вы отстой, но это правда. Если бы на моем месте это говорили вы, уверена, вы сказали бы что-то гораздо худшее, чем то, что сказала я. Разве нет?

Так и было, совершенно точно. На одну долю секунды я позволила себе представить Култи, в которого была влюблена, пока росла. Того, который считал, что ему принадлежит каждое поле, на которое он ступал, и я могла представить, как он взорвался бы, если бы кто-то поставил это под сомнение.

Тогда я напомнила себе, что это был другой человек. По какой-то причине его просто не стало. Люди с годами менялись. Я понимала это и не собиралась слишком много переживать об этом. Это была та версия Рейнера Култи, с которой я познакомилась, и именно с ней мне придется иметь дело в течение следующих нескольких месяцев. Я почувствовала тот же зуд, как когда мне безумно хотелось чего-нибудь сладкого. Я попыталась избавиться от него или проигнорировать.

Прошла еще минута, а он так и не ответил. Я могла играть в эту игру не хуже других. Даже если это вызвало у меня першение в горле, и мне пришлось приказать себе, не краснеть и не беспокоится о том, что я не нанесла этим утром консилер.

Я моргнула.

Он моргнул.

Хорошо, я дважды объяснила свою позицию. Неужели, ради спокойствия, придется еще раз? Я осторожным, контролируемым тоном произнесла:

— Я была вашей поклонницей очень долгое время. Тот матч около двадцати лет назад на Кубке Мира, когда вы забили победный гол, изменил мою жизнь. Сколько себя помню, я уважала вас как спортсмена. Знаю, что я для вас никто, но я здесь, и я останусь здесь, пока не закончится сезон. Если есть какая-то часть вас, которая все еще остается тем человеком, которым я восхищалась, я была бы признательна, если бы мы могли просто... пережить сезон, не убив друг друга.

Отлично. Я сказала больше, чем планировала. Беспокоили его мои слова или взбесили, я понятия не имела, но, черт возьми, это была правда. На лжи невозможно построить ни прочную дружбу, ни... вообще ничего. Я не упомянула свою детскую влюбленность в него потому, что… ну, это лишняя информация, которая не имела отношения к этому разговору... или любому другому.

Прошла еще минута и еще. Ничего.

Ладно, я не собиралась никого умолять быть со мной охренительно милым. Все, чего я хотела, — чтобы, оставаясь засранцем, он не преграждал мне путь на поле, если зол на то, что я сделала. Решил достать меня во время тренировок? Давай, посмотрим, кто кого.

Он все еще молчал.

Что ж, я пробовала.

Вселенная, я попробовала, и ты это знаешь. К черту это.

— Ты их размазала! — крикнула Харлоу примерно в полуметре от меня, когда подбежала и схватила меня за лицо, сжав щеки вместе, имея в виду гол, который я забила в последнюю минуту. — Да, черт возьми, Салли!

Мое лицо немного болело. Но мне удалось изобразить кривую улыбку, пока я была в руках самого злобного защитника Юго-Запада.

— Ты сделала всю работу.

— Ты чертовски права, сделала. Мы не могли проиграть этим трехлеткам, — усмехнулась эта тридцати трех летняя бестия. Харлоу играла в футбол в колледже всего два года и рано была завербована в Европейскую женскую лигу. Она уехала играть за границу, где превратилась в сумасшедшую задницу, какой мы знали ее в Первой Женской Лиге сейчас.

Следующее, что произошло — она ущипнула меня за щеки и, повернувшись, закричала:

— Дженни! — а затем шлепнула ее по заднице, поздравив с отличной блокировкой.

Мы выиграли со счетом 7:1, и я забила два гола в первом тайме и третий на последней минуте второго. Могли бы мы сыграть немного лучше? Да. Могла бы я сыграть немного лучше? Да. Но дело было сделано, и я могла подумать об этом позже, когда буду в постели. Все, чего я хотела — прийти домой и положить лед на лодыжку.

По пути к микроавтобусам, направлявшимся обратно в штаб-квартиру, я была совершенно рассеяна, когда мой телефон начал звонить.

— Привет, папа.

На другом конце провода раздалось странное пыхтение.

— Папа?

— Сал, — выдохнул он.

— Да? Ты в порядке? — нерешительно спросила я.

— Сал, — снова выдохнул он. — Ты никогда не поверишь, что пришло по почте.

Он хрипит? Я не была уверена.

— Что? — медленно спросила я, ожидая худшего.

Он определенно хрипел.

— Я не знаю, что ты сказала или сделала, но… — Погодите, он плакал? — Я пришел сегодня с работы домой, и на крыльце стояло две коробки…

— Так…

— В одной из коробок была записка, в которой написано: «Мои глубочайшие извинения за то, что вел себя как настоящий придурок». Еще там джерси, выпущенная ограниченным тиражом, слишком большого размера, но ME VALE! (исп. мне плевать) — воскликнул он. — И оно подписано, Сал. Сал! Он подписал ее!