Некоторое время они обсуждали Москву, погоду и даже футбол. Я лишь кивала и улыбалась, давая возможность мужчинам наговориться.

Буквально парой фраз Игорь ловко повернул беседу в нужное русло.

Суржевский говорил коротко, ёмко, только по делу. Обрисовывая перспективы сотрудничества для Нойнера, он выглядел очень убедительно.

Но, следя за мимикой и взглядом Дугласа, видела, что тот теряет интерес. Этому нас учили в университете, да и годы практики показали, что потухший, периодически гуляющий по сторонам взгляд, не означает ничего хорошего. Если собеседник теряет интерес, надо срочно сменить тему и повернуть в том направлении, которое интересно интервьюируемому. Похоже, беседы о Москве Нойнера увлекали гораздо больше.

И это очень странно, поскольку встреча деловая.

Игорь начал оперировать цифрами, а Дуглас стал оглядывать содержимое тарелок с закусками…

Плохо! Мы его теряем!

— Да сколько можно о работе! — расслабленно махнув рукой, перебила Суржевского.

Три пары глаз уставились на меня. Синие омуты Игоря потемнели в одну секунду. Взгляд мужчины излучал удивление, осуждение и возмущение. Стало не по себе. Но остановиться уже нельзя.

— Дуглас, — обратилась к бизнесмену, — вы надолго приехали?

Старик заметно оживился, даря мне уверенность в своих действиях.

— Не слишком, — сухо сообщил переводчик, — к сожалению, дела обязывают вернуться в Европу. Норвегия, потом Швеция… Знали бы вы, как я уже устал. В мои-то годы мотаться по самолётам и гостиницам. Ненавижу гостиницы!

Мужчина забавно наморщил нос, а я продолжила внимательно наблюдать за каждым его движением, улыбаясь.

Игорь, несмотря на любезно предоставленную мной возможность, ужинать так и не стал, и его любимые пельмени, порция которых в этом ресторане стоит так дорого, что у меня задёргался глаз, остывали на красивой тарелке.

Суржевский нервничает. Я чувствую это, несмотря на убедительную уверенность, которую мужчина демонстрирует окружающим. Я тоже стараюсь, хотя руки, нервно теребящие салфетку, выдают моё напряжение. Заметив это, отпустила несчастную скомканную ткань и сложила ладонь на ладонь.

— Я бы уже давно хотел проводить всё время с семьёй, — продолжил Дуглас на своём языке. — У меня шесть внуков, представляете? И я вижу их только по праздникам.

Нойнеру подали очередное блюдо, и он, взглянув на привлекательно уложенную в посуду селёдку, воскликнул:

— Оу, — старик улыбнулся, а переводчик сморщился. Видимо, его сельдь так не воодушевляет, — предлагаю, наконец, отужинать. Вы совсем не притронулись к еде.

Наступила тишина, разбавляемая звоном вилок и ножей и гулом, доносящимся с соседних столов.

Я делала вид, что ем с удовольствием, а на самом деле даже не ощущала вкус лосося, которого так люблю.

Надо переламывать ситуацию. Нойнер совсем не настроен говорить о работе. Зачем он вообще согласился на встречу?

Суржевский бросал на меня многозначительные взгляды, но, похоже, пока готов был довериться, ибо не сказал больше ни слова о деле. Наверное, он думал, что у меня есть план.

А его нет!

Мозг судорожно соображал, продумывая линию дальнейшего поведения… Если бы я брала у Дугласа интервью, спросила бы напрямую, что его интересует, помимо работы. Как он относится к нынешней молодёжи и всё тому подобное. Мы бы перешли на обсуждение важных для него тем, я бы быстро сориентировалась и расположила его к себе.

Но сейчас я близка к отчаянию. Я не могу потерять эту возможность. Я пойду на всё. Я должна.

За соседний с нами стол присела шумная компания молодых людей. Парни вели себя расковано, девушки были одеты не по погоде… Золотая молодёжь. Нойнер обратил на них внимание, как и все в зале ресторана и, проигнорировав, вернулся к трапезе.

Я бросила на Суржевского взгляд из-под ресниц. Мужчина, слегка выгнув бровь, дал понять, что намёка не понял.

— Нынешняя молодёжь ведёт себя вульгарно, — поняв, что от Игоря помощи не дождёшься, решила прощупать почву сама.

Я продолжала усердно пилить ножом и без того разваливающуюся рыбу, изредка поглядывая на Нойнера. Он заулыбался, как только блондин перевёл ему мои слова.

— Нынешняя молодёжь? — поинтересовался от имени Дугласа переводчик. — Простите за бестактность, Алиса, но сколько вам лет? Двадцать пять? Двадцать шесть? Вы же ещё совсем девочка!

Я едва сдержала недовольное «фи».

Вот так. Провела у зеркала полтора часа, старательно вырисовывая на своём лице пару лет сверх своей тридцатки, и на тебе! Опять двадцать пять!

— Мне тридцать, мистер Нойнер, — ответила, стараясь скрыть в голосе обиду. Ведь я должна быть рада такому комплименту?

— Никогда бы не подумал, — мужчина искренне удивился, — я обожаю молодёжь.

Мы с Суржевским переглянулись. Обожает молодёжь? Это значит, что всё, к чему мы готовились, оказалось чушью.