– Очень, - говорю, - лаконично.

– Отправишь?

– Когда Барбара будет прочитана от корки до корки.

– О`кей. Пообедаем?

– Вот заладила! Хватит жить от перекуса к перекусу! У тебя должны появиться эти самые духовные запросы.

– Я каждый день молюсь.

– Духовные - в смысле умственные. Новые знания, мысли всякие, понимаешь, бестолочь?

– Да ты не кипятись так.

– Я и не кипятюсь! ....... Ладно уж, пошли пожуём.

Точа карпаччо из говядины, она болтала всё про то, как влюбилась в этого своего Марлина, как носила у самого сердца под школьной формой его фотокарточку и даже подралась из-за него с одной восьмиклассницей.

Я почти не слушал, открыл Дориана и только клал в рот куски то хлеба, то сыра, то ещё не знаю чего. Я уже понял, что эта книжка будет мне глубже всех пропастей под рожью, но, только перелопатив её, я пойму, что произошло со мной и Мирандой.

Бэз малюет, Гарри чешет языком, как надо жить, а Дориан - о, Боже, пусть он всё-таки окажется девушкой!
– стоит, позирует, бедняга, уши развеся.

– Эй, Ферди, - меня треплют за плечо, - Я помыла посуду, а ножики наточить бы надо.

– Что?

На столе были ножи!?... Да ну и пусть...

– Я говорю, пять часов уже. На Марлона опоздаешь! Там всего один сеанс, и как врубят проектор, так двери на замок!

А у меня в глазах рассекают голубые стрекозы на хрустально-целлофановых крыльях, и чудо красоты во фраке стоит перед объективом...

Если бы я не гонял до Льюиса и обратно чуть не ежедневно уж сто дней как, я бы заблудился или угодил в аварию, а так у меня появилось звериное чувство дороги - конское или собачье, или, говорят, ещё слоны мастера запоминать маршруты...

Вот я паркуюсь у дома на окраине. Темно, хоть глаз коли, только над входом фонарик маячит, стоит женщина и проверяет билеты, как в обычном кинотеаторе, только она на них не смотрит, а щупает и нюхает. Ёжкин кот! Да она слепая! А собой ничего. Брюнетка.

– Проходи, - говорит мне.

Зал в подвале, похожем на мой собственный, только просторней. Сидения, какие попало: стулья с разной обивкой в середине, спереди скамейки невысокие, а сзади такие длинноногие тубареты, как у барных стоек бывают. Я пристроился с краю в плетёное кресло - его, думаю, из летнего кафе стащили. Жду. А по залу ходит верзила и всем в лица смотрит, лыбится, кивает, а меня как увидел, так насупился и кричит в темноту:

– Дин, тут какой-то левый жлоб нарисовался! Глянь своим глазом, - и лапу мне на плечо ложит.

А я не треплю, чтоб меня трогали. Вскакиваю - лучше бы, дурак, сидел: сразу трое вцепились.

– Я, - заявляю со всех гланд, - грожусь, что я левый! В наше время сейчас только левые и правы!

– Продолжай, сынок, - говорит тот, которого покликал контролёр.

– Левые - они одни неравнодушные, например, к водородным бомбам, а всем другим на всё плевать и всё такое!

Моя искромётно-дебильная триада на окружающих, что называется, произвела...

Тот, который Дин, очухался первым и заложил не менее крутой вираж:

– Я на днях из Оксфорда вернулся. Там мой кореш Маркус Ленгдон накропал статью, что за Сервантеса писал Шекспир, ведь если имя его главного героя склеить, а последний слог отрезать, спереди воткнуть и по-английски прочитать, получится не что иное, как ГОРЯЧИЙ ОСЁЛ.

Хоть у меня поджилки тряслись, но держался я блестяще и спуску ему не давал:

– Вы, - говорю, - сэр, к чему клоните? Если ругаться изволите, так это можно и попроще сделать, с учётом уровня аудитории.

Ну, про аудиторию я, конечно, не сказал, но что-то в этом роде подумал.

А ещё забыл поведать, что собеседника своего видел отнюдь не впервые. Это он вчера подогнал мне, изнывающему, апельсин, а раньше дольку отжал. Тут он смотрел хозяином, командовал.