— Расширяешься, да? Только не забывай, сынок, что нужно не только строить империи. А так же знать, как их удержать.

— Поверь, я не забыл. Ты думаешь, что эти территории достались нам на блюдечке с голубой каемочкой? Потребовались некоторые… убедительные методы, чтобы получить их.

Губы отца подергиваются в подобии улыбки, но глаза суровы: — Не забывай о главном. Эта семья, наше имя — вот твой главный приоритет.

Я чувствую, как иссякает мое терпение.

— Я знаю, что поставлено на карту, папа. Я больше не зеленый сопляк. — Он собирается возразить, но прерываю его: — Да, папа, уроки истории как-нибудь в другой раз. А сейчас просто не доводи Петрова до сердечного приступа, хорошо?

Подмигнув Петрову, я говорю: — Теперь он в вашем распоряжении. Удачи.

И быстро выхожу из комнаты.

Выйдя в коридор, выдыхаю, чувствуя, как на меня наваливаются тревога и разочарование за отца.

Не будь трусом, Виктор.

Уязвимости нет места в нашем доме.

Это возвращает меня в то время, когда умерла мама. Нам с Ксенией… не разрешали плакать, даже когда мы смотрели, как ее жизнь ускользает в той внезапной, жестокой автокатастрофе. Они сказали, что это было быстро, как будто это уменьшает боль.

Папа стоял с непроницаемой маской на лице, ожидая, что мы будем такими же непреклонными. Слезы — это для слабых, а Морозовы никогда не были слабыми. Даже будучи ребенком, я знал, что нельзя терять бдительность. Тот момент… он изменил нас, закалил. В семье Морозовых горе, страх, боль — все это должно было быть заперто, не попадаться на глаза.

Теперь, когда я столкнулся с реальностью немощности отца, эти старые, непреклонные правила все еще остаются в силе. Никаких трещин в броне, ни сейчас, ни когда-либо.

Нажимаю на телефоне кнопку вызова, и он тут же отвечает.

— Миша, мне нужно кое-что сделать, — говорю ему. — Собери команду, кое-кого придется немного… убедить.

Глава 16

Лаура

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Я в полной заднице.

Встаю и шагаю по квартире, как зверь в клетке, стены смыкаются вокруг. В каждом уголке меня подстерегают воспоминания о Дэвиде.

В голове крутится вихрь, мысли сталкиваются и выходят из-под контроля.

Мне хочется закричать, выпустить весь этот сдерживаемый гнев.

Мысль о том, чтобы задушить Дэвида и увидеть шок в его глазах, одновременно пугает и радует. Ненавижу, что он подвел меня к этому — к жестоким фантазиям и горькой обиде.

— Гори в аду!

Ноги сами несут меня в угол, который я слишком долго игнорировала, в пространство, заполненное его вещами, к которым никогда не осмеливалась прикоснуться.

Пошел ты!

Разочарованная, я начинаю рыться в его вещах, к которым не прикасалась с тех пор, как он уехал.

Открываю ящики, перелистываю бумаги, ища… что-то. Что-нибудь, что могло бы дать мне ключ к разгадке вопроса: Почему я?

Копаю глубже, пока мои руки не находят папку, спрятанную под грудой его старых толстовок. Мои пальцы дрожат, когда достаю ее. Папка толстая, полная бумаг, и когда открываю ее, у меня замирает сердце.

Иисус.

Это письма, нераспечатанные, адресованные мне, из страховой компании. У меня перехватывает дыхание, когда пролистываю их одно за другим. Уведомления о пропущенных платежах, предупреждения, последние напоминания, как удар молотком по голове. Дэвид все это скрывал от меня.

Этот ублюдок все спланировал — обмануть меня, присвоить мои сбережения, позволить страховке магазина кануть в лету.

Лаура, тебя крупно обманули. Но почему?

Мои руки сжимаются в кулаки, бумага хрустит под хваткой. Мне хочется закричать, выпустить наружу эту бурю, зарождающуюся во мне.

Рву эти чертовы письма, мои руки трясутся от ярости, которую едва могу сдержать.

— К черту все! — кричу в тишине своей тесной квартиры.

Мне казалось, что я знаю Дэвида, но он все это время играл со мной. Я помню, как он впервые вошел в «Томпсон Тейлз», с невинным взглядом в глазах.

Как мог такой милый, на первый взгляд человек, так меня обмануть?

— Ты сукин сын, — бормочу с ядом в голосе. Я бросаюсь к груде его вещей, засунутых в угол, — беспорядочному нагромождению коробок, к которым он запретил мне прикасаться. Черный кейс скользит по полу и с грохотом открывается, обнажая пустой футляр для пистолета.

— Господи… — резкий вздох вырывается из меня, мысли скачут. — Во что, черт возьми, он впутался?

Прижимаюсь к стене. Глаза широко открыты от ужаса.