И сейчас мы с ней стояли в храме. Абсолютно пустом храме – без икон, без статуй, без алтаря. Да и зачем все это? Здесь ведь была она… Кристина. Этого достаточно.

Я и она, снова… Нет, не снова. Впервые. Она – тонкая фигурка в пятне белого света, льющегося откуда-то сверху, хотя я не вижу там ни ламп, ни прожекторов. Я – в темноте, потому что я здесь не имею такого же значения, как она. Она все равно видит меня, я знаю, смотрит на меня… На ней странное длинное платье, на волосы накинут то ли платок, то ли капюшон. Я никогда не видел ее раньше в таком наряде, однако где-то видел сам наряд. Только никак не могу вспомнить, где… Да и какая разница?

Если честно, сейчас не хочется ни думать, ни чувствовать, только смотреть на нее. Потому что если я позволю себе чувствовать, придет лишь боль. А если начну думать, вынужден буду признать, что никакой Кристины передо мной нет… Ее вообще больше нет, нигде. Но почему бы не поверить, хотя бы ненадолго? Я думаю о ней, я помню ее, и все-таки иллюзии такого типа, вызванные трансом – другой опыт. Как будто реальный… Можно позволить себе замереть в этом мгновении и сосредоточиться на том, насколько она прекрасна.

Увы, ее послали сюда не просто так. Иллюзия должна была выполнить свою задачу, и она заговорила со мной голосом Кристины:

– Почему ты меня покинул, Паша? Мне было так страшно, так больно… Я умоляла тебя помочь мне… Почему ты меня не спас?

Ее образ, ее голос – все безупречно. Ну а слова… Слова явно с подачи Наставника, и это жуткая халтура. Как он вообще умудрился сколотить секту с таким небрежным подходом? Наркогипноз дает ему возможность спросить меня о чем угодно, выяснить все детали моего прошлого, а он проскакал по верхам. Он придумал сентиментальную историю про скорбящего принца, который не спас прекрасную принцессу и превратился в чудовище, теперь вот чешет по методичке для таких случаев.

А на самом деле ничего этого не было – и Кристина не могла произнести таких слов. Начать хотя бы с того, что она знать не знала мое имя. И она не стала бы обращаться за спасением именно ко мне, потому что я был для нее лишь элементом толпы. Одна из заплаканных мордашек, обращенных к ней за последним утешением.

Я не любил ее так, как вообразил Наставник, просто потому что ничего не знал о любви мужчины к женщине. Сколько лет мне было, когда Кристина умерла? Десять, одиннадцать? Уже и не вспомнить… Романтического интереса у меня не было вообще ни к кому, я еле двигался, лишившись значительной части костей, я умирал – и не хотел умирать! Я нуждался не в хихикающей девочке, которой я подарю цветочек. Я нуждался в божестве, которое сотворит чудо.

Кристина таким божеством и стала… Не то чтобы у нее был выбор. Тогда казалось, что роль спасительницы и заступницы дается ей легко, ведь она такая взрослая! Теперь-то я понимаю, что она и сама была девчонкой, просто старше нас всех. И мне даже сейчас сложно представить тот ужас, который она переживала, когда изображала перед нами уверенность и беззаботность. Она ведь была в состоянии понять, что нас ждет…

Так что я не слушаю тот бред, который Наставник вкладывает в ее уста. Я просто ею любуюсь. Последний раз? Может быть. И тем важнее мне насмотреться, запомнить ее, хранить в себе, чтобы не стать тем, кем меня все считают.

Странно… Когда описывают ангельскую внешность, всегда вытряхивают из закромов фантазии золотые кудряшки, голубые глазки, пухлые щечки… Как приучили, так и воображают. Но для меня все эти пупсы – так, мишень в тире. У Кристины была внешность ангела – того, о котором говорят без иронии. Тонкие черты, бледная кожа, огромные, бездонные темные глаза, казавшиеся черными в вечном полумраке нашей клетки, длинные темные волосы…

Я вспомнил, где раньше видел странное платье, в которое она одета сейчас. В музеях – на иконах. Лики с древних картин в моем сознании переплетались с образом печального ангела, навеки сросшимся с Кристиной. Маленькая пятнадцатилетняя Мадонна… Такая хрупкая и одновременно сильная, способная заслонить собой нас всех, стать для нас утешением, символом того, ради чего мы, еще ничего не понимающие, не сдавались и оставались людьми, а не набором органов.

Ей этого, конечно, не простили. Иногда ее уводили, возвращали через несколько часов окровавленной и заплаканной, но она все равно улыбалась нам. А однажды увели навсегда, потому что поняли: сломать ее они не смогут, но смогут уничтожить. Больше я Кристину не видел, но слышал еще долго, так долго, что это показалось вечностью… В ту пору финал ее пути стал для меня тишиной после криков, больше я ничего не узнал. Лишь намного позже я выяснил, что для захоронения полиции удалось собрать только двадцать процентов ее тела.

– Почему ты меня покинул? – шепчет призрак.

Настоящая Кристина ни о чем не просила – ни меня, ни всех нас в той комнате. Она не звала Пашу, потому что Паша был бесполезным ничтожеством. А до Гюрзы оставалось больше двадцати лет.

Впрочем, думаю, даже тем последним криком Кристина помогла мне. Что стало с остальными, освобожденными из плена? Тоже проснувшимися в неожиданной тишине, чистоте, в окружении запаха полыни? Сколько из них выжило? Сколько захлебнулось в безумии прошлого? Никогда не интересовался этим. Я с первых минут знал, куда должен идти и кем стать, чтобы все было не напрасным.