Обычно г-жа Мегрэ знала о делах мужа только из газет.

— Ты считаешь, что она не убивала?

Он передернул плечами, как бы желая избавиться от навязчивой мысли:

— Я ничего не знаю.

— Наверное, его убил Дьедонне Пап, а она была сообщницей?

Ему хотелось ответить, что это не имеет никакого значения. В самом деле, ему было совершенно безразлично, кто убил. Главное — понять. А он не только все еще не понимал, но, напротив, чем больше знакомился с участниками этой истории, тем больше запутывался. Поэтому он и отправился домой обедать, а не сидел сейчас в кабинете, прикованный к делу: ему хотелось отвлечься, погрузиться в повседневную домашнюю жизнь, чтобы взглянуть потом новыми глазами на главных героев драмы.

Вместо этого он, как сейчас заметила жена, просидел весь обед молча, ни на минуту не переставая думать о г-же Калас, о Папе и об Антуане.

Нечасто приходилось ему чувствовать себя столь далеким от решения вопроса. Точнее, редко когда вопрос стоял перед ним столь необычным образом.

Типов преступлений не так уж много. В общих чертах их можно разделить на несколько больших категорий.

Преступления, совершенные профессиональными преступниками, легко раскрываются полицией. Если, допустим, некий тип из банды корсиканцев пристукнул в каком-то баре представителя банды марсельцев, то для набережной Орфевр это чисто математическая задача, решение которой не выходит за рамки служебной рутины.

Пусть один или два сбившихся с пути молодчика ограбят хозяйку табачной лавчонки или инкассатора банка — охота за ними тоже имеет свои правила.

В преступлениях на почве чувственных побуждений всегда известно, куда идти и как действовать.

Наконец, когда имеешь дело с преступлением на почве корысти, например из-за наследства, страховки или более сложного плана, цель которого всегда — захват имущества жертвы, тоже чувствуешь себя уверенно, как только выяснишь мотив преступления.

Именно корыстными побуждениями и хотел объяснить дело Каласа следователь Комельо, потому что, по его понятиям, сложная внутренняя жизнь являлась привилегией людей его круга, а не обитателей набережной Вальми.

Дьедонне Пап был любовником г-жи Калас, вот они и избавились от мужа, чтобы разом освободиться и завладеть его деньгами.

— Но они любовники уже целых десять лет, — возражал Мегрэ. — Почему они так долго ждали?

У следователя была своя версия. Калас мог получить крупную сумму, либо любовники ждали благоприятного случая, либо г-жа Калас еще раз поругалась с мужем и решила, что с нее хватит, либо…

— А если мы докажем, что, кроме своего жалкого бистро, Калас не имел денег?

— Остается бистро. Папу надоело работать в фирме «Зенит», и он захотел провести остаток жизни в мягких туфлях, в уюте маленького кафе.

Только это возражение имело какую-то силу в глазах Мегрэ.

— А Антуан Кристен?

В самом деле, теперь в руках следователя уже два возможных преступника. Кристен тоже был любовником Алины Калас и еще больше, чем Пап, нуждался в деньгах.

— Те двое пользовались им в своих целях. Вот увидите, мы откроем, что он был их сообщником.

Вот чем становилась эта история после перемещения с набережной Вальми в кабинет Комельо. А пока истина выйдет на свет, за решеткой сидели трое.

Мегрэ был угрюм и сердит на себя тем больше, что он не попытался противиться Комельо, а уступил ему — из лени, из страха перед неприятностями.

С первых шагов работы в полиции Мегрэ знал — сначала от старших, а потом по собственному опыту, — что нельзя приступать к допросу подозреваемого, не имея ясного представления о деле. Ведь допрос заключается не в том, чтобы повторить недоказанные обвинения в надежде, что после нескольких часов подобной обработки человек во всем признается. Даже самый ограниченный из обвиняемых наделен как бы шестым чувством и сразу понимает, есть ли у полиции солидные доводы или она действует наобум.

Мегрэ всегда предпочитал не спешить. В трудных случаях, когда он не был уверен в себе, комиссару случалось оставлять подозреваемого на свободе столько времени, сколько требовали интересы дела. Конечно, это было связано с риском, но Мегрэ неизменно сопутствовал успех. Комиссар любил повторять, что человек, за которым долго следит полиция, при аресте испытывает облегчение: теперь ему ясно, как себя вести. Он больше не мучается вопросом, не следят ли за ним, не подозревают ли его, не подстраивают ли ему ловушку. Его обвиняют. Следовательно, он защищается. И отныне он под охраной закона. Находясь в тюрьме, он делается личностью почти священной. Все, что направлено против него, должно соответствовать ряду строгих правил.

Алина Калас это блистательно продемонстрировала. Очутившись в кабинете следователя, она не проронила ни слова. С таким же успехом Комельо мог бы беседовать с одним из камней, что перевозили братья Нод.

— Мне нечего вам сказать, — только и произнесла она своим бесстрастным голосом.

А так как Комельо забросал ее вопросами, она добавила:

— Вы не имеете права допрашивать меня без адвоката.

— Назовите имя своего адвоката.

— У меня его нет.

— Вот список членов парижской коллегии. Выбирайте.

— Я их не знаю.

— Назовите любое имя.

— У меня нет денег.

Пришлось назначать официального защитника, а это требовало дополнительного времени для ряда формальностей.

В конце дня Комельо вызвал к себе также Антуана Кристена. Рассыльный, несколько часов отбивавшийся от вопросов Лапуэнта, не сказал ничего нового и Комельо.

— Я не убивал Каласа. Я не был на набережной Вальми в субботу после полудня. Я не сдавал чемодан в камеру хранения. Кладовщик врет или ошибается.