В одном письме к Жорж Санд * мой друг Флобер говорит,

что я озабочен лишь тем, чтобы вставлять в свои книги словеч

ки, услышанные на улице, и что он — единственный на целом

свете писатель, способный насладиться образом «брачная сень»

в «Руфи и Воозе».

Он запамятовал, что я неоднократно в его присутствии вос

хищался такими эпитетами, как « бесстрашная нагота» у Мишле,

как «мечтательное бегство» у Гюго. Забавно, что упрек этот

его перо адресует мне, — именно мне, написавшему в моих «Мыс

лях и ощущениях» — книге, которая, кстати сказать, посвя

щена ему, — что прежде всего по эпитету, именно такого рода

эпитету, какой приводит он, и распознается великий писатель.

Смешнее всего здесь то, что сам он никогда в жизни не мог

найти ни одного такого смелого, своего собственного эпитета,

а всегда пользовался пусть превосходными, но общеприня

тыми.

По поводу «Северо Торелли» *. — Человек, пишущий роман

или пьесу для театра, в которых он выводит мужчин и женщин

прошлых времен, может быть уверен, что его произведение об

речено на смерть, чем бы ни козырял в нем автор. Нельзя вдох

нуть жизнь в усопшее человечество, не вложив в него, под

плащи и хламиды, сердце и мозг современного человека; удает

ся лишь воспроизвести среду, в которой жило это человечество.

И когда по поводу того, кто это делает, я говорю: «очень боль

шой талант», я не скажу: «очень большой ум»... — Именно это

и заставляет меня усомниться в большом уме Флобера, который

написал романтическую «Саламбо» в наш век, любящий такой

взыскательной любовью историческую правду.

329

Пятница, 18 января.

Вчера, в четверг, Доде рассказывал про роман, который он

хочет написать об Академии и который предполагает назвать

«Бессмертный».

Вот его замысел. Дурак, посредственность, чья славная

карьера академика от начала до конца будет сделана, — причем

он об этом и не подозревает, — будет сделана его умницей же

ной. Между ними вспыхнет ссора, во время которой она откроет

ему жестокую правду о нем — историю возвеличения ничтоже

ства, — после чего, вероятно, по примеру своего коллеги Оже,

он бросится с моста Искусств в Сену *.

Людям смешно, когда я говорю, что любимое мое правитель

ство — это правление Людовика XV. По сути дела, никто не

замечает, что сия власть, сие правительство были законно уста

новленными, — а это что-нибудь да значит в наше время, — при

чем то было правительство, на которое нравы, философия и

литература оказывали самое гуманное влияние. Пусть и пере

спал государь с несколькими бабенками, все это лишь незначи

тельные эпизоды в здоровой, деятельной жизни нации.

Суббота, 19 января.

Ерунда, ерунда, сплошная ерунда — вся выставка Мане! *

Просто выводит из себя это фокусничанье! Любишь или не лю

бишь Курбе, но признаешь в нем темперамент художника, тогда

как Мане... — это лубочный живописец из Эпиналя *. < . . . >

Среда, 23 января.

У меня сегодня были Золя и Доде.

Большой разговор по поводу гнева литературных кругов,

разразившегося против нас троих с удвоенной силой, — мне ка

жется, это несколько испугало их, чуть встревожило угрозой их

материальным интересам. «Вы слышали, что рассказывала на

днях за обедом госпожа Шарпантье? — вскричал Золя. — В Ака

демии все встали с мест, чтобы аплодировать тираде Палье-

рона *, все встали!..»

Ну и что же? Если бы точно такой выпад имел место сорок

или пятьдесят лет назад против романтизма и Гюго, произошло

бы то же самое. Что до меня, то я рассматриваю этот приступ

бешенства как предсмертную, последнюю судорогу Вечно пре-

330

красного. Кроме того, есть весьма утешительное обстоятель

ство, а именно: во вражеском лагере не существует в настоя