его выразительности, не выдержит сравнения с рисунком Габ

риеля де Сент-Обена, например, с его виньеткой к «Личному

интересу», которую я как раз смотрел сегодня утром у себя

дома. И тут дело не в том, что она мила, но в искусстве, в ма

стерстве!

А серые, невзрачные, жалкие рисунки карандашом г-на Энг

ра — не слишком ли тщедушно это искусство рядом с эскизами

Латура, эскизами Рейналя или Шардена, находящимися в по

следнем зале! Бракмон, которого я встретил на выставке и с ко

торым не мог не поделиться, сказал мне, что наброски Латура —

это каменные глыбы! Ну так вот, я, конечно, предпочту подоб

ные глыбы мелким, мелким, мелким карандашным пустячкам!

Но, черт возьми, даже в этом жанре, портрет г-жи X*** работы

Реньо талантливее в сто раз!

Сегодня я потратил две тысячи сто франков: тысячу сто на

китайские лаки и бронзовые фигурки, а восемьсот — на рису

нок Гаварни, купленный у Бенье. И этот день — продолжение

других расточительных дней. Честное слово, я сошел с ума! Ах,

я ничего в жизни не жалею ради этого вина, опьяняющего мой

взор, ради этих прекрасных духовных излишеств!

Понедельник, 10 марта.

Как удивительно неистребимое чувство глупого удовлетво

рения, которое испытывает даже старый писатель, видя себя

334

напечатанным в газете. Сегодня утром, еще не было семи ча

сов, а я уже два или три раза спускался вниз, в одной сорочке,

чтобы посмотреть, нет ли в моем почтовом ящике «Жиль Бласа»

и помещено ли в номере продолжение «Шери». < . . . >

Среда, 12 марта.

Ни письма, ни слова, ни встречи с человеком, читавшим мою

книгу. Полное и почти мучительное неведение того, какое впе

чатление произвели первые напечатанные части моего романа;

а уже на стенах объявление с оборванными углами о «Шери»

исчезает под новым: «Я голоден».

Пятница, 14 марта.

Как бы человек ни был уверен в своей одаренности, все же,

когда приходит определенный возраст, он в душе страшится

слишком глубокого молчания вокруг себя; он начинает думать,

уж не наступило ли у него незаметным образом размягчение

мозга?

Суббота, 22 марта.

То ли по причине моей отшельнической жизни, то ли по

какой-либо иной, но я уверен, что с тех пор, как существует на

свете литература, не было писателя, который во время печата

ния своей книги страдал бы, как я, от полного неведения того,

какое же впечатление произвела она на публику.

Сегодня вечером банкет в честь Рибо, куда, невзирая на мое

нерасположение к банкетам, меня почти насильно увел Фурко.

Сто восемьдесят гостей за обедом в столовой, напоминающей

луврскую галерею Аполлона; над входной дверью подвешена

огромная палитра, назначение которой — показать подмастерь

ям, какова должна быть палитра мастера.

Банкет, полный радушия. У художников чувство зависти

смягчено известной склонностью к мальчишеству, детскостью,

которой им хватает на всю жизнь, поэтому зависть их не так

горька, не так черна, как у литераторов. К концу обеда полился

мощный поток речей: речь Барду, благостная, словно у настоя

щего проповедника, речь Камфена, который разыграл идиота,

хотя, в сущности, он, пожалуй, не таков, яростная речь Фурко,

произнесенная с запальчивостью неуверенного в себе человека.

Оказалось, что этот банкет, устроенный в честь Рибо, назло

Институту, был дан немножко и в мою честь, и во всех уголках,

куда я забивался, ежеминутно появлялись молодые, имена ко-

335

торых я едва припоминаю, чтобы представиться мне и привет

ствовать в старом Гонкуре великого независимого писателя.

Воскресенье, 23 марта.

Вечерний пейзаж в Пасси.

Небо настоящего вишневого цвета, небо изрезанное, исчер