ченное, заштрихованное сучьями, ветвями и веточками деревьев,

выплетающими на нем черный узор в зеленых мазках, какой бы

вает на древовидном агате. Потом — поезд, предшествуемый

толстым, совершенно прямым столбом белого дыма, и с синими,

словно вылинявшими и выцветшими пятнами рабочих блуз на

верху, на империале; а на первом плане — сквозная резьба при

вокзальной решетки, которая блестит при лунном свете, как по

лированная сталь.

Вторник, 25 марта.

Нет, право, право же, никогда за всю мою жизнь не бывало,

кажется, у меня так мало посетителей, так мало писем, так мало

свидетельств моего существования, моего труда, моего та

ланта. < . . . >

Четверг, 27 марта.

Может показаться, что почта прекратила работу: я получаю

только письма верного моего друга Франсиса Пуатвена, и при

веденные в них цитаты заставляют меня перечитывать мой ро

ман.

Выставка Рафаэлли. — На удивление точная фотография фа

садов пригородных мэрий, распивочных и смешного домашнего

уюта мещан: в этом-то и заключается талант сего ловкого дель

ца, который заставляет сейчас Париж забыть Гаварни, переняв

у последнего модели — уличных философов, и тонкий рисунок,

напоминающий плетение из волос. И он — художник? Полноте,

достаточно взглянуть на его бездыханные этюды! Нет, он не

художник, но у него есть кое-что от наблюдательности, свойст

венной современному писателю.

Часов около шести я встретил Золя и Шарпантье, выходя

щих из редакции «Жиль Бласа». Они сообщили мне невероят

ную новость: «Шери» восхищаются, и мне нужно бы сходить

к Дюмону. До сих пор я избегал этого, откладывая чтение кор

ректуры на возможно больший срок. Мне еще помнился тот уг

рюмый, унылый прием, который устроил мне Лаффит, когда

«Актриса Фостен» печаталась в газете «Вольтер». < . . . >

336

Сегодня утром — статья памяти Нориака: его приравни

вают там к Флоберу, представленному всего лишь дилетантом, —

да, дилетантом, вы не ослышались!.. — которого мог бы заменить

ex aequo 1 любой конторщик, при условии, если будет соблю

дать его рабочий режим. Эта статья меня огорчила. Неужели

великий писатель никогда, даже после своей смерти, не полу

чает признания, — того признания, которое требует уважения в

не допускает хулы.

Пятница, 28 марта.

Признаюсь, я очень желал бы сейчас, когда считаю свой

труд близящимся к концу, — очень желал бы получить по нота

риально заверенному акту от того, в чьей деснице нить чело

веческого существования, концессию на два-три года жизни,

чтобы, отдавшись лени, радоваться своему заново созданному

саду, чтобы всласть и подолгу разглядывать мои безделушки,

прихорашивать их, получше размещать и вносить их изящные

описания в каталоги влюбленного поклонника искусства.

В легкости, с какой создается произведение, нет ничего не

обычайного, если то, что создано писателем, не содержит ни

единой мысли, ни единого выражения, словом, ничего, что при

надлежало бы ему лично.

Суббота, 29 марта.

В моем беспросветном унынии, приводящем меня к мысли

о полном уходе от мира, о замкнутой жизни в моем саду и среди

моих безделушек, номер марсельского «Семафора», упавший в

почтовый ящик, с перепечатанным и расхваленным отрывком

моего романа, а также предстоящий визит директора «Ревю

Попюлер», — несомненно по поводу перепечатки в его газете

«Шери» — доставляют мне, хоть это и глупо, двойное удовле

творение и разбавляют розовой краской мои черные мысли.

Вторник, 1 апреля.

Смех Эбрара напоминает хохот актера, играющего Полиши-

неля-вампира: в конце концов этот непрерывный, постоянный

смех начинает вас смущать, словно веселость автомата.