вольно придирчива, она объявляет мою пьесу заурядным про

изведением, в котором, однако, можно встретить известную

1 Как днем ( итал. ) .

360

утонченность и стиль, отличающийся от обычной манеры, в ка

кой сейчас пишут драмы. Критики словно и не подозревают,

что эта драма приносит в театр подлинный язык жизни и реа

лизм, — не тот, что рисует условия человеческого существова

ния, а реализм человеческих чувств при определенных обстоя

тельствах, — по сути дела, приносит всю ту правду, которую

только и в силах передать театр.

Читая газеты, я поражаюсь ветхости идей и доктрин теат

ральных критиков: среди этих господ сохранился в самой его

ортодоксальной форме культ старомодной игры. В вены лите

ратурных критиков влилась молодая кровь, и самые отсталые

из них, наиболее приверженные узкому классицизму, теперь

уже не так невосприимчивы, они более доступны для нового

в литературе, тогда как театральные критики, особенно из по

пулярных газеток, из иллюстрированных журнальчиков, оста

лись подлинными критиками времен Реставрации. <...>

Четверг, 5 марта.

Сегодня в Одеоне третье представление «Анриетты Маре-

шаль». В зале зияют большие пустоты, от зрителей веет ледя

ным холодом, Леонида так охрипла, что ее не слышишь. По-

рель, сидя в своей литерной ложе, откуда и я смотрю спек

такль, восклицает: «Так и есть! У нее простуженный голос...

Пьеса провалится, если нам придется прервать спектакли на

четыре или пять дней». И мы вынуждены объявить зрителям,

что актриса больна и просит у них снисхождения.

В какую-то минуту я иду к Леониде, в ее уборную. Она

говорит, что за последние дни переутомилась от репетиций,

озябла и простудилась; но, несмотря на это, все равно будет

играть.

Неужели после такой триумфальной премьеры наша возоб

новленная на сцене пьеса потерпит неудачу?

Пятница, 6 марта.

Мне не везет. Фавар, которой не было на первых двух спек

таклях, присутствовала на вчерашнем. Задуманная ею га

строльная поездка по Франции с «Анриеттой Марешаль» пови

сает в воздухе.

Так велики усилия, так перевернута вверх дном моя жизнь,

столько беспокойства, столько потрачено внимания, увлечения,

нервов — и вот результат; все это, право, не стоило труда.

361

Суббота, 7 марта.

Не знаю, кто назвал меня вчера триумфатором. Он смешон,

мой триумф, поистине смешон! Весь день я твержу себе: «Ве

чером нужно пойти в Одеон, нужно своим присутствием при

ободрить, разогреть моих актеров...» Но при мысли увидеть

такой зал, как позавчера, у меня не хватает мужества идти в

Одеон.

Воскресенье, 8 марта.

Сегодня — зал, битком набитый зрителями, бешеные апло

дисменты. Леонида с гордостью показывает мне свою спину,

на которой не осталось живого места после припарок, и вся

сияет от счастья, что к ней почти полностью вернулся голос.

Шелль предвещает мне сто спектаклей. И вот, пришел я сюда

отчаявшимся, а ухожу чающим. Как ужасны в театральной

жизни эти взлеты и падения, причем без всякого перехода.

Вторник, 10 марта.

Сегодня утром, еще в постели, я все переваривал вчераш

ние и сегодняшние злобные статьи и возмущался статьей Биго

из «Сьекль» *, этого ужасного кривули, у которого и душа, ве

роятно, под стать зрению: он добивается, чтобы меня осви

стали, заявляя во всеуслышанье, что адюльтер в моей пьесе

безнравственнее, чем адюльтеры во всех других пьесах, и да

вая понять, что старший из братьев — настоящий сводник.

В сущности, — скрывать это ни к чему, — у моей пьесы под