пусть даже самому себе.

Сегодня вечером я получил записку от Пореля, извещаю

щую меня о том, что вечерние спектакли Одеона в эти послед-

367

ние дни — дни великого поста и событий в Тонкине * — дали

по тысяче франков, а один спектакль — пятьсот, и, наконец,

позавчера, в день пасхи, с невероятным трудом удалось повы

сить сумму до тысячи пятисот франков. Наша с братом лите

ратурная жизнь, в самом деле, — особенная: мы так никогда

и не могли одержать настоящую победу. Вечные провалы,

брань, посредственный спрос на книги... Если подумать, то,

право, жестоко — к концу войны, которую мы вели целых три

дцать лет, теперь, когда мне уже исполнилось шестьдесят три,

знать, что ни единого раза, никогда, мы не добились спокой

ного и животворного удовлетворения подлинным, бесспорным

успехом. Проклятые мы, что ли? Именно это, и не без основа

ния, мы с братом говорили о себе в былое время; и так оно и

будет до последнего вздоха последнего из братьев. А потом, о,

потом! — ни один из нас ни минуты не сомневался, что мы

будем пользоваться полным признанием.

Четверг, 23 апреля.

История своих книг, которую пишет Доде *, наводит меня

на мысль, что когда-нибудь тот, кому дорога будет наша па

мять, получит интересную и правдивую историю наших рома

нов — от начального замысла до появления книги, — если собе

рет в наших литературных дневниках все имеющее отношение

к работе над каждой книжкой и к ее составлению.

Госпожа Комманвиль, советуясь со мною в прошлом году

по поводу издания писем Флобера, спросила, кому ей поручить

написать предисловие; я ей ответил, что хороша же она, если

ищет биографа для своего дяди, в то время как сама была его

воспитанницей и провела всю жизнь, так сказать, бок о бок

с ним. Сегодня она пришла ко мне прочесть свою статью:

в этой биографии Флобера * все поистине очаровательно —

и простота ее стиля, и подробности о старой няньке, имевшей

на него влияние, о Миньо — рассказчике всяких историй, и

мрачноватая обстановка жилища при руанской больнице, и

жизнь в Круассе, и вечера в беседке, в самой глубине сада,

завершавшиеся фразой Флобера: «Ну, время возвращаться

к «Бовари», — фразой, которая рождала в уме девочки пред

ставление о каком-то месте, куда ее дядя отправлялся по

ночам.

Конец работы все же несколько скомкан; чувствуется уста

лость человека, непривычного к перу и выдыхающегося через

несколько страниц. Я уговорил ее вернуться к этому концу и

368

немного дополнить его, в особенности описание тех тяжелых

лет, когда жизнь писателя вновь тесно переплелась с ее

жизнью. <...>

Воскресенье, 3 мая.

Сегодня утром я разглядывал на своем Чердаке драцену,

поставленную в высокую длинногорлую бронзовую бутыль в

темной патине, с единственным украшением в виде мушки,

сидящей на черном металле; я не в силах был оторвать глаза

от этого выпуклого, с изрезанными краями цветка, с красными

полосками на ярко-желтом звездообразном венчике, — цветка,

похожего на декоративный орнамент, на расцветающую капи

тель колонны.

Наедине с вами Золя держится просто, как славный малый,

но стоит появиться постороннему человеку, как это уже совсем

другой Золя, — Золя, сочиняющий позу для своего будущего

портрета в картинной галерее.

Среда, 6 мая.

Обед в честь «Анриетты Марешаль» с семьями Доде, Золя,

Шарпантье, с Францем Журденом и Гюисмансом, Сеаром, Гю

ставом Жеффруа. Мы обедаем в том зале, где во времена ста

рика Маньи я обедал с Готье, Сент-Бевом, Гаварни, — в зале,

где говорилось о многом, и так красноречиво, так ориги

нально. < . . . >

Воскресенье, 17 мая.

Говорят, что Бьёрнсон рассказал Гюисмансу о том своеоб