шиблены крылья.

Вечером, на нашем обеде, когда речь зашла о Боссюэ, Ре

нан громогласно объявил, что стиль — вещь второстепенная,

что идеи — это все и что бедняга Боссюэ совершенно лишен

их! И, сложив, словно кюре, свои полные руки — руки свя

тоши — на животе, прикрытом салфеткой, он нанес последний

удар означенному Боссюэ следующей, удивительной в устах

этого ханжи, фразой: «Он верил в господа бога!» За этим вос

клицанием последовал деревянный смех, каким смеются злоб

ные фантастические персонажи Гофмана. < . . . >

Четверг, 12 марта.

Во время лихорадочной подготовки спектакля, в пылу ре

петиций, среди волнений, связанных с премьерой, я не созна

вал, насколько утомлен мой мозг. Сейчас это утомление дает

362

себя чувствовать, и я каждый день просыпаюсь с тяжелой го

ловой.

Сегодня утром я с истинным удовольствием прочитал в

«Фигаро» сообщение о гастрольной поездке Фавар и о том, в

каких городах пойдет моя пьеса.

Во мне зреет мысль набросать к «Анриетте Марешаль» но

вое предисловие.

Выставка Делакруа * в Школе изящных искусств. Я не пре

клоняюсь перед гением Энгра; но, признаюсь, отнюдь не

ставлю выше и гений Делакруа.

Его желают считать колористом, я тоже желал бы этого, но

тогда он — самый негармоничный колорист, какой только мо

жет быть. Красные тона у него напоминают дешевый сургуч

разорившегося торговца письменными принадлежностями, си

ние тона обладают жесткостью прусской синей, тогда как жел

тые и фиолетовые похожи на желтую и фиолетовую раскраску

старых европейских фаянсовых изделий; а освещение обнажен

ных частей тела при помощи совершенно белых штрихов —

это, как я уже говорил *, самое невыносимое, самое тяжкое

испытание для глаза.

Что до движений его фигур, то я никогда не нахожу их

естественными. Они судорожны, они всегда театральны, хуже

того: они карикатурны! И жесты у них точь-в-точь как у смеш

ных и жалких комедиантов на литографиях Гаварни.

Я полностью признаю за ним лишь одно качество, — ни

один художник на свете не обладает им в такой мере, как он, —

это уменье передать кишение устремившейся вперед толпы,

например, в «Льежской резне», в «Буасси д'Англас», где пре

увеличенная жестикуляция каждого растворяется в общем дви

жении.

В сущности, подлинный художник никогда не бывает в

своих картинах иллюстратором литературных произведений.

Он пишет то, что попадается ему на глаза: мужчин, женщин,

пейзажи, ткани, да мало ли что еще? — копченые селедки! Но

меньше всего он ищет сюжетов для своей палитры в книжках:

художник-иллюстратор — можно точно сформулировать эту

аксиому — всегда неполноценный художник.

Словом, этот великий живописец представляется мне сей

час кем-то вроде Болье, вроде этого потешного романтика

кисти.

Доде, говоря сегодня вечером о довольстве, в котором живет

его сын, считающий это совершенно естественным, рассказал,

что днем, когда он проходил с ним мимо фонтана в Люксем-

363

бургском саду, фонтан этот оживил в нем следующее воспоми

нание.

Однажды зимой — в тот год ему исполнилось семнадцать

лет — он не мог заплатить за квартиру, у него отобрали ключ

от комнаты, и он вынужден был бродить всю ночь, чтобы его

не арестовали; и вот наутро, когда он умирал от усталости и

голода, ему посчастливилось встретить возле этого фонтана

одного приятеля, который дал ему ключ от своей комнаты и

подарил неоценимое блаженство забраться в еще теплую по

стель.

Суббота, 14 марта.

Возобновление на сцене «Анриетты Марешаль», этой бед

ной, невинной пьесы, не такой уж смелой, если не считать пер

вого акта, воскресило в печати злобные чувства, вызванные

моим братом и мною в самые лучшие времена нашей воинст

вующей литературной деятельности. На днях одна газета, го