быть может, стоят еще ниже, чем разум и нравственность лю

дей Империи».

Понедельник, 23 марта.

Сишель говорил сегодня вечером, что немецкий язык Ген

риха Гейне — совсем особый, почти его собственный язык, с

короткой фразой, беспримерной для германского языка, и вы

работанный, по мнению Сишеля, путем изучения французского

языка энциклопедистов, французского языка Дидро.

Вторник, 24 марта.

Сегодняшний вечер я провел в Одеоне. Порель начал со

слов: «Да, правда, наш сбор, в среднем, — всего две тысячи две

сти франков в день... но я очень доволен, очень доволен...» По

том, несколько мгновений спустя, он добавил: «Вот только,

если в пасхальную неделю не поднимутся сборы с пьесы, при

дется принять какое-то решение».

Иду на минутку к Леониде, в ее уборную; она приветлива,

но нервна, почти резка, — ее приветливость совсем другая, чем

в первые дни. В театре чувствуется дурное настроение, вы

званное пьесой, не приносящей денег; и все говорит мне о том,

что после трех десятков спектаклей ей суждено сойти с афиши.

Да, неоспоримо, публике не нравится простота этой драмати

ческой прозы: она желает, чтобы о жизненных катастрофах

рассказывалось языком бульварной кровавой драмы. А жиз

ненные трагедии, предложенные ее вниманию на языке реаль

ной жизни, вызывают в ней изумление! Они нарушают ее при

вычки.

Среда, 25 марта.

Сегодня мне попалось на глаза предисловие к одной нашей

исторической книге, которое я считаю революционным, по

добно предисловию к «Жермини Ласерте» или к «Шери», и

мне пришла мысль все, что я написал как введение к моим ро

манам, к моим историческим и философским книгам, к созда

ниям моего воображения, собрать в отдельную книгу, под на

званием: «Предисловия и литературные манифесты» *. <...>

366

Суббота, 28 марта.

Выставка Бастьен-Лепажа: мотивы и композиции Милле,

переписанные в прерафаэлитской манере.

В Париже теперь попадаются на глаза странные созда

ния, женщины, словно вышедшие из книг По: я подозреваю,

что это русские студентки. Перед картиной Бастьена-Лепажа

стояла одна из них, рыжеватая блондинка, в черной бархатной

шапочке на самой макушке, — женщина с резким, изможден

ным, одухотворенным лицом, с выступающим подбородком, го

ворящим об упрямстве и решительности, скорее с фигурой

юноши, чем барышни, и в грубых, вульгарных ботинках, за

вершающих портрет.

Понедельник, 30 марта.

Сегодня вечером я пошел посмотреть, не изменился ли па

рижский бульвар? А вдруг внешние события вызвали тревогу

среди населения... Но нет, это обычный вечерний бульвар...

Я думаю, что Франция сейчас дошла до такого состояния, что

ей все нипочем *.

Вторник, 31 марта.

Проходя по Пале-Роялю, я читаю над кофейней «Ротонда»:

«Большая кофейня «Ротонда» сдается внаем». Положительно,

здания умирают, точно так же как люди, и тот Пале-Рояль,

что изображен на принадлежащей мне картине Дебюкура,

право, уже скончался.

Входя в Одеон, я всякий раз жду, что увижу или услышу

что-нибудь неприятное. Ох этот театр! Это отвратительное

нервное состояние, в котором он держит вас все время, пока

идет ваша пьеса! Я страшусь вечера, когда мне скажут: «С та

кого-то числа ваша пьеса больше не пойдет». И все же призы

ваю день, когда мне это скажут.

Понедельник, 6 апреля.

Да, осмеливаюсь сказать это: я восхищаюсь только совре

менниками. Послав к черту мое литературное воспитание, я

нахожу, что Бальзак гениальнее Шекспира, и заявляю, что

барон Юло действует на мое воображение сильнее, чем скан

динав Гамлет. Быть может, у многих создается такое же впе

чатление, но никто не имеет мужества признаться в этом —