няя пьесу, заранее видели, как она будет выглядеть на сцене.

Затем Жеффруа отправился в редакцию, чтобы состряпать

завтрашний номер «Жюстис», а Сеар остался с нами, и мы

вернулись к обеду в Шанрозе. После обеда, трудно сказать по

чему, все принялись рассуждать о смысле жизни и тому подоб

ном. Удивительно: как только мы заходим в эти трансцеден-

тальные тупики, мы как будто сразу глупеем и начинаем го

ворить, как обыватели или как малые дети. И после ухода

Сеара я не мог не признаться, что испытываю какое-то уни

жение, гнетущую печаль из-за того, что мы так бессильны,

когда касаемся этих тем, — а ведь говоря о другом, мы умеем

находить собственные идеи и высказывать оригинальные суж

дения. < . . . >

Четверг, 20 августа.

За месяц одиночества, от которого я так страдаю в этом

году, я придумал себе развлечение: чтобы скоротать серые,

словно осенние дни, брожу с утра до вечера по Лувру.

376

Воскресенье, 23 августа.

Я уже писал о том, как японцы, рисуя растения, умело ис

пользуют их тени и тем облегчают свою задачу. Сегодня, когда

я кормил золотых рыбок в моем бассейне, освещенном яркими

лучами солнца, я был поражен, до чего тени рыбок на дне по

хожи на рыб из японских альбомов. Впрочем, теневые рисунки

и портреты, по-видимому, давно занимают японцев. Я купил

на днях альбом японских силуэтов, напоминающих некоторые

силуэты Кармонтеля; они представляют собой тени мужских

и женских лиц в профиль на белом экране. Этот альбом, авто

ром которого является Байгай, называется «Тени теней».

Воскресенье, 6 сентября.

Ну разве не забавно! Народ глуп, ведь правда? И молодежь

тоже? И именно этот народ и эта молодежь, в противополож

ность людям умным, образованным, угадывают грядущие пра

вительства и великих людей будущего.

Среда, 22 сентября.

Сегодня еду в Авиньон; там меня должны встретить и от

вести к Парроселям, где я увижусь с Доде.

Я боялся легкомысленно отправиться в те места, где вспых

нула холера, ибо мой желудок и кишечник сейчас совсем

вышли из строя; но г-жа Доде и г-жа Парросель прислали мне

такие ласковые письма, что я махнул рукой и решил рискнуть.

В сущности, я правильно делаю, что уезжаю: здесь с неко

торых пор меня одолевают мрачные предчувствия, — я пред

вижу, что в доме скоро совсем нельзя будет жить из-за крика

троих детей, поселившихся по ту сторону сада; я смотрю на

пожелтевшее лицо Пелажи и вижу, что она вот-вот свалится

с ног; я заранее представляю себя в бедности, оставшимся без

средств; и, глядя, как все мои родственные связи и узы ста

ринной дружбы рвутся одна за другой, предвижу свою одино

кую старость.

Пятница, 25 сентября.

В этих местах, если крестьянин уезжает со двора, из трубы

над его хижиной не должен идти дым: считается, что жена в

его отсутствие может питаться лишь луком, салатом и вин

ными ягодами.

Сегодня Доде рассказывал мне о своей молодости в этом

377

солнечном краю, среди пышущих здоровьем девушек, которые

были не прочь повозиться с молодыми повесами на копнах со

ломы и позволяли целовать себя прямо в губы; кроме самого

Доде, в этой компании был беспутный малый Обанель, который

распевал на дорогах «Арльскую Венеру» *, великий Мист

раль — луженая глотка, — который во хмелю держал перед

крестьянами красноречивые и озорные речи, и художник Гри-

воля, двойник философа, изображенного Кутюром на картине

«Римская оргия»», — на него возлагалась задача раздевать и

укладывать спать перепившихся товарищей. Счастливая моло

дежь, она жила в этом краю солнца, целиком отдаваясь чув

ственным радостям, и никакие литературные треволнения еще