озорник, — весь вечер фейерверк уморительных дурачеств, гру

бых и в то же время изящных и тонких. Да, Коппе — типич

ный парижский зубоскал века шутки, владеющий нашей мане

рой речи со всеми ее замечательными особенностями: скрытым

смыслом, едва начатыми фразами, оборванными иронической

гримасой, забавными намеками на события и факты, известные

лишь в отборной, болезненно-изощренной интеллектуальной

среде.

Суббота, 9 января.

Мопассан — пусть это замечательный novelliere 1, очарова

тельный рассказчик, но стилист или большой писатель — нет,

пет и нет!

1 Рассказчик ( итал. ) .

528

Воскресенье, 10 января.

< . . . > Доде повел себя очень мило и очень по-дружески, он

постарался заинтересовать Конена моей пьесой, и тот в четверг

спросил его: «Что же вы не дадите мне прочитать пьесу Гон

кура?» * И заговорил о том, чтобы поставить мою пьесу вместе

с пьесой Доде в момент, когда публика начнет остывать. Такая

постановка мне совершенно не нравится. Не знаю, что де

лать. Я собирался, не дожидаясь решения палаты о цензуре,

передать пьесу Антуану. Впрочем, посмотрим.

Когда я уже собирался уходить вместе с молодоженами,

Доде стал читать нам третий акт «Лгуньи» *. Он очень доволен

своей пьесой как драматическим произведением, и еще перед

обедом, в фиакре, так пересказал мне ее, что у меня создалось

впечатление очень сильной вещи. И что же, при чтении я был

разочарован... Почему? Думаю, потому, что весь драматизм дей

ствия строится на чувствах, лишенных правды, на самоубий

стве, которое, по сути дела, является авторской выдумкой и про

тиворечит характеру лгуньи.

Четверг, 21 января.

«Я не ощущаю связи, — говорил я сегодня вечером у Доде, —

не ощущаю связи с человечеством, когда его описывают писа

тели, не являющиеся моими современниками... Мне чуждо че

ловечество Шекспира, но мне близко человечество Бальзака...

По сути дела, Шекспир — величайший романтик, его персо

нажи живут в мире, приподнятом над действительностью». И я

добавил, относительно Бальзака, что рассматриваю его как ве

личайшего творца человеческих образов, как могучего распро

странителя идей, но что вместе с тем я должен заявить: читая

его, этого же самого Бальзака, я порой испытываю ощущение,

что передо мной дешевое чтиво для широкой публики, потому

что Бальзак не был ни стилистом, ни тем, кого принято назы

вать мастером в литературе. < . . . >

Вторник, 24 января.

<...> Нет, у Гаварни в его подписях к карикатурам мы не

найдем ни жестокости, ни бессердечия; скептические изрече

ния Вирелока смягчаются добродушной и вместе с тем бла

городной философией. Да, творения Гаварни заставляют нас

внутренне улыбаться, от них не стынет кровь в жилах, не

пробегают мурашки по спине, как от кладбищенского юмора

Форена... Право, слишком много, слишком много злобы пако-

34 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

529

пилось ныне в этом мире — в писателях, в молодежи, в полити

ческих деятелях, и о чем же другом говорит наш век, как не

о закате целого общества?

Де Бонньер будто бы признался Доде, что статья, которую

он напечатал против меня в «Фигаро», вызвана тем, что, как

ему передали, я назвал его жену дурой набитой. Да, уж что-

что, а этих слов я отрицать не могу!

Четверг, 28 января.

Сегодня утром, разыскивая в «Эко де Пари» объявление о

пьесе «Долой прогресс!», нежданно-негаданно натыкаюсь на

объявление о пятнадцати представлениях в Одеоне «Жермини

Ласерте». А в полдень получаю письмо от одного испанского

издателя, который хочет купить у меня право на перевод