тых янки, у которой в маленькой гостиной висит, напротив

лучшего из всех существующих Гейнсборо, картинка Утамаро.

И всем нам приходится признаться, что, когда американцы,

538

занятые сейчас выработкой у себя хорошего вкуса, наконец при

обретут его, в Европе не останется в продаже ни одного пред¬

мета искусства — американцы все скупят.

На этом обеде был интересный молодой человек, некто

г-н Тронкуа, который увлекается серьезным изучением китай

ского и японского языков и намерен посвятить свою жизнь

углублению познаний в этих языках, ехать в Японию... Он в

восторге от китайского языка, непосредственно отражающего,

по его мнению, столкновение понятий, отметая прочь или пре

дельно сокращая все ненужности западных языков.

Вторник, 12 июля.

Сегодня утром визит Монтескью-Фезансака, который принес

мне свой огромный роскошный ин-кварто, свою поэтическую

глыбу *. Почти два часа подряд гулким голосом, исходящим из

хилого нервного тела, он несет какую-то бредовую историче

скую галиматью, в духе Шарантона, объясняя мне сцеплен-

ность, хребетность этого тома. В этой поэме о летучей мыши,

воспетой в рифмах и арабесках на бумаге, в этом дифирамбе

четвероногой ночной птице прославляются великие одержимые

от Навуходоносора до герцога Брауншвейгского, до самого Мон

тескью, под анонимом. Чушь страшная, но чувствуется ум и та

лант. Есть даже не лишенная своеобразия сцена посещения

Сен-Клу императрицей; скрыв лицо под вуалью, она проходит

по разрушенному дворцу, где небесная лазурь заменила рос

пись на потолках, и обращается к гиду, водящему по дворцу

иностранцев. Поэт показывает это в следующих строках:

Отлетели с лица вуали,

Побелевшие губы шептали:

«Вы меня узнаете, Жан?»

О, боже мой! если бы Монтескью-Фезансак был человеком

богемы, вроде Вилье де Лиль-Адана, если бы это был завсегда

тай пивнушек, его, быть может, признали бы необыкновенным

поэтом. Но он знатного происхождения, богат, принадлежит к

свету и прослывет только чудаком.

Уезжаю в Шанрозе.

Суббота, 16 июля.

Пока я, перед завтраком, прогуливаюсь под руку с Доде, он

говорит, что недавно нашел свои юношеские письма; живя где-

то в глуши на юге, вдали от всяких литературных влияний, в

539

1859 году он писал своему брату, что в литературе существует

только один серьезный жанр — роман, но сам он еще недоста

точно созрел, чтобы за него взяться.

Он добавил: «И все же, когда мне было пятнадцать лет, я

написал один роман, он затерялся; брат считал его прекрасным,

на самом деле он был просто глуп... Но что верно, то верно:

свою первую вещь я извлек из самого себя». Затем, помолчав

немного, он продолжал: «Это действительно любопытно. У меня,

начиная с тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, — с вами

я тогда еще не познакомился, — были маленькие тетрадки, были

заметки, которые я заносил изо дня в день, конечно не такие

подробные, как ваши, но, в общем, это тот же самый метод

работы... А вот у молодых, по крайней мере у тех, кого мы

знаем, я не вижу никакого собственного, своеобразного метода».

Вторник, 26 июля.

<...> Обед с супругами Шарпантье и Золя.

Когда с Золя заговаривают о книге, посвященной Лурду *,

над которой, по его словам, он сейчас работает, Золя говорит

приблизительно следующее:

«Я очутился в Лурде в дождь, в проливной дождь, и все

приличные номера в гостинице были заняты. Настроение у

меня испортилось, мне захотелось завтра же утром уехать от

туда!.. Но я на минутку вышел... и вид всех этих больных, увеч

ных, вид умирающих детей, которых принесли к статуе, людей,

распростершихся на земле в молитвенном экстазе... вид этого