работать, уклоняясь от истины, надо иметь огромный талант,

даже быть гением; так, например, «Жисмонду» * мог бы создать

человек вроде Гюго, а не какой-то Сарду, под пером которого

историческая пьеса становится просто смешной.

Четверг, 8 ноября.

Обед у Доде с четой художников Бенар. Разговор идет о

стиле Метерлинка, и я замечаю: «Метерлинк производит на

меня такое впечатление, как будто он пишет на промокательной

бумаге!» <...>

Воскресенье, 11 ноября.

Открытие Чердака. Лоррен, Примоли, Жеффруа, Каррьер,

Ажальбер, Тудуз, де Ла Гандара, Монтескью, Роденбах, Доде

с женой и другие.

Лоррен все еще болен, в четверг его будут смотреть Робен и

Поцци, оба вместе; он говорит, что, когда нездоров, вспоминает

детство, и, как писателю, ему хочется рассказывать только об

этом времени.

Приходит Примоли и делает моментальный набросок с Лор-

рена и меня.

Потом он говорит о Дузе, с которой только что провел не

делю в Венеции, о той самой Дузе, итальянской актрисе, кото

рая, как мне сказали, могла бы сыграть Фостен в Лондоне или

в Германии. Он считает, что этой женщине как актрисе многого

не хватает, но тем не менее она очень большая артистка. Он

рассказывает, что в театре она держится весьма независимо, ста

рается играть хорошо только в тех сценах, которые как-то от

вечают ее таланту, а если сцена ей не нравится, она ест вино

град или развлекается еще чем-нибудь. В одной пьесе она

играла мать и должна была сказать дочери, которая плохо ведет

себя, что у нее нет больше дочери; и Примоли вдруг увидал,

как она, не обращая внимания на публику, перекрестилась и по

слала в сторону воздушный поцелуй, — поцелуй, предназначен

ный для ее настоящей дочери, которую она обожает.

Монтескью отводит меня в уголок и заводит речь о моем

письме к графине Греффюль по поводу книжек ее лирической

прозы, которые произвели сенсацию; он говорит, что письмо ей

очень понравилось. Но когда я начинаю допытываться у него,

585

не обиделась ли она в глубине души на мое письмо, где я сове

товал ей не предавать эти книжки широкой гласности, Мон

тескью увиливает и отвечает неопределенно.

Нион, жена которого только что перенесла очень тяжелую

операцию, рассказывает нам, что юный Симон не хочет больше

помещать в «Эко де Пари» серьезных литературных произведе

ний, что ему нужны только короткие историйки, где были бы

начало, середина и конец.

Появляется Роденбах, статья которого в сегодняшнем утрен

нем выпуске «Фигаро» * наделала шума. В ней он очень удачно

разносит Золя: он заявляет, что книга о Риме уже написана —

и называет «Госпожу Жервезе», — и что натуралистический

роман «Западня» навеян «Жермини Ласерте».

Декав не пришел. У него острый приступ ревматизма, а у

его жены бронхит. Нет и обоих Рони, несмотря на очень лест

ное письмо, которое я написал им по поводу «Неукрощенной» ; *

но они теперь пренебрегают мною и Доде.

Доде читает нам из своего «Бонне» *.

Я вижу, что ошибался. Мне казалось, что его увлечение этой

книгой объясняется отчасти его провансализмом. Оказывается,

нет, этот Бонне — великий лирик в прозе, и мы впервые видим,

чтобы голова у крестьянина была полна поэзии, правда, этот

крестьянин уроженец таких мест Франции, где солнце заливает

своим светом все головы.

Четверг, 29 ноября.

< . . . > Выставка рисунков Мане: серия эскизиков, лишенных

силы и выдумки. Одно только можно сказать, люди, благогове

ющие перед этим талантом, — поистине какие-то незрячие! < . . . > Среда, 5 декабря.

Сегодня наконец получаю из Лондона два больших тома под

заглавием: «Edmond and Jules de Goncourt» 1, и должен при

знаться, я польщен тем, что в Англии воздали должное нашему