– Где-то я его видел,- пробормотал Фухе.
– Вроде, похож на Акселя Конга... Где же я его видел?...

Между тем детина со шрамами поднял вверх свою кружку, желая произнести тост. Его приятели смолкли.

– Господа!
– начал он.
– В час, когда назревают великие события, предлагаю выпить за наш славный батальон - за "Вюртемберг - семьсот семьдесят семь". Хох!

– Хох!
– заорала компания.
– Слава нашему батальону! Слава Отто!

"Отто!
– подумал Фухе и похолодел.
– Ну конечно же! Это Отто Скорфани!"

Инспектор достал из бумажника выданные ему фотографии. Первым делом он убедился, что догадка его оказалась верной - это был Скорфани собственной персоной. Затем он сверил фотографию сапог. Сомнений и тут не было: сапоги были именно те, заветные, названные министром "нашим национальным достоянием".

"Вот это удача!" - подумал Фухе, но тут же ему в голову пришла мысль, что, будь Скорфани один, можно было рискнуть, но справиться с дюжиной громил из какого-то загадочного "Вюртемберга-777"...

"Что делать? В посольство обратиться? Это далеко - в Берлине. Консульства здесь нет... Послать телеграмму... Даже если "молнию", то не успеть... О, идея! Здесь же есть радиостанция - пошлю-ка радиограмму!"

Фухе незаметно вышел из пивной, узнал дорогу и поспешил на радиостанцию. Там он начал заполнять бланк радиограммы, лихорадочно вспоминая выученный им в школе поголовной полиции шифр. Он не успел составить и половины текста, когда вдруг над его ухом грянул выстрел, затем другой.

Фухе присел и быстро вынул свое заветное оружие - "Смит и Вессон" образца 1902 года. Правда, патронов у него было всего три, да и те он не имел права тратить - в противном случае у него высчитывали из жалования в тройном размере - следствие проводимой в поголовной полиции кампании по экономии ресурсов. Но Фердинанд решил подороже продать свою жизнь. Вновь грянули выстрелы, и в дверь ворвались несколько громил в конфедератках. Несмотря на конфедератки, Фухе сразу же узнал своих соседей по пивной и прежде всего Скорфани, вошедшего первым.

– Ах, матка боска ченстоховска!
– заорал Скорфани, стреляя в потолок.
– Ах, холера ясна, пся крев, вшиско пожонкне! Ах, еж тя матку, кляты швабы! Мы есць войско польске, доннерветер! Мы объявляем войну германам, ферфлюхте их тойфель!

Его подручные бросились в радиорубку и стали что-то орать в микрофон, время от времени стреляя в потолок. Остальные начали резво обшаривать карманы всех, находившихся в комнате.

– Ну, врете!
– пробормотал Фухе.
– Не отдам я свои командировочные!

Все решали секунды, и инспектор решил идти напролом. Он собрался со всеми своими моральными силами и гаркнул, обращаясь непосредственно к главарю:

– А врешь ты, Скорфани! Никакой ты к черту не поляк! И вообще, пошто сапоги спер?

8. ЗАЧИНЩИК ВОЙНЫ

Слова Фухе произвели впечатление взорвавшейся бомбы.

– Чего?
– на мгновение растерялся Скорфани, но затем взревел: - У, таузенд тойфель, то есть матка боска! Бей его, ребята!

Поток его красноречия, однако, тут же иссяк: прямо в лоб бравому террористу-альпинисту глядело дуло "Смит и Вессона".

– Ну ты, дурак,- наконец промолвил Скорфани,- мотай отсюда, мы тебя не тронем!

– Сапоги!
– неумолимо произнес Фухе.

– Что сапоги?
– не понял Скорфани.

– Сапоги снимай!

– Грабеж!
– начал было Скорфани, но, повинуясь движениям револьвера, тут же подчинился.

– Вот и ладушки,- подытожил Фердинанд, беря сапоги.
– Посмотрим-ка, те ли это?

Он нагнулся, чтобы лучше разглядеть приобретение, но тут же понял, что зря сделал это. Сильным ударом босой пятки Скорфани выбил револьвер из рук инспектора. Грозное оружие отлетело в сторону, и им завладел один из типов в конфедератке.

– Давно бы так,- удовлетворенно произнес Скорфани.
– Вяжи его, ребята!

– Ну вы!
– гаркнул Фухе, отступая к канцелярскому столу, стоявшему у окна.
– Не сметь! Я дзюдо изучал!

– Вяжи, вяжи!
– продолжал Скорфани, и дьявольский огонек загорелся в его глазах.
– Мы тебя, сопляк, доставим в лучшем виде в наш бункер, где тебе такие сапожки выдадим - испанские - губки обкусаешь, паскуда!

Типы в конфедератках окружили Фухе плотным кольцом. Спасения не было. Рука инспектора лихорадочно шарила по столу и вдруг нащупала нечто тяжелое и холодное на ощупь.