Я смогла опустить топор на её руку молниеносно, чтобы не было надобности рубить дважды. Отрубила предплечье почти у самого локтя… От боли она не закричала – она завопила так, что, кажется, переступила черту полуобморочного состояния. Меня это не устраивало: забирать жизнь у того, кто не понимает этого – всё равно что дарить подарок, который не оценят. Меня вот очень сильно недооценили. И что мы имеем сейчас?..

Отрубленное предплечье оставалось привязанным халатным поясом к подлокотнику стула, в то время как оставшаяся прикрепленной к телу часть руки теперь болталась в безумной агонии, всё больше и настойчивее разливая вокруг кровь, хлещущую, как из ведра. Ещё чуть-чуть, и она потеряла бы сознание до того, как лишилась бы жизни. Приводить её в чувства, чтобы после отобрать у нее жизнь, мне совсем не хотелось. Так что я решила согласиться и на полуобморочное состояние. Вынув из её конвульсивно выпрямившейся ноги нож для вскрытия конвертов, я прицелилась и ударила им прямо в жизненно важный орган – в сердце. Ударь я им сразу, без прелюдий, она бы вообще покинула этот плотоядный мир без страданий. Но так бы она ничего не поняла. А может и по итогу она ничего не поняла. Но зато определённо точно она почувствовала долю того, что чувствовали все те клоны, которых она одним лишь своим росчерком, трусливо пользуясь чужими руками, разорвала на куски.

Глава 23

Дождь накрапывал и в чёрном небе мерцали молнии, так что, выйдя из дома Мортон, я накинула на голову капюшон куртки. Приближаясь к автобусной остановке, я мысленно зачеркивала имена в своём воображаемом списке: Сигге Хеллстрём, Мари Роудриг вместо Эбенезера Роудрига и Мариса Мортон. Я даже на секунду не заподозрила, что на самом деле в этом списке и вместо Марисы Мортон мне необходимо было вписать другое имя. Факт, который ни один клон в Миррор не знал об одном из самых главных своих монстров: у Марисы Мортон была сестра-близнец, которую звали Маршей. Они были настолько похожи между собой, даже прическами и одеждой копировали друг друга, что их невозможно было различить ни издалека, ни вблизи. Мариса и Марша были как две капли воды во всём, даже в их духовной составляющей: Марша занималась продвижением политики клонирования в массы и имела серьёзный успех на этом поприще. Так что мою промашку можно считать не такой уж и серьёзной. В любом случае, я нанесла урон позитивистской политике клонирования человека, лишив противников важной фигуры на игральной доске. И хотя Мариса никогда не ладила со своей сестрой – их отношения во многом напоминали отношения кошки с собакой, – они вместе мечтали об одном: однажды и навсегда озолотиться на нелегальной торговле органами клонов. Лишившись верной союзницы, да еще и застав свою точную копию умерщвленной в личном кабинете собственного дома, до сих пор казавшегося оплотом самой безопасности, Мариса в итоге всё же впала в горестное состояние, но больше прочего всё же испугалась. Плюс ко всему прочему, её эстетические предпочтения навсегда изменились в эту ночь: роскошному интерьеру она резко предпочла аскетичный, и всё потому, что желала внушить себе, будто её сестру-близнеца убили грабители, между тем не взявшие из её роскоши ни единой вещицы, но всё же целившиеся именно на Марису, ведь в ее дом ворвались, а не в дом Марши… До конца своих дней она будет бояться признать вслух правду: её сестру и жену Роудрига в одну ночь убило одно и то же существо, генетику которого она и её союзники собственными руками сначала улучшили непонятной даже для них самих вакциной, а после упустили. Страх будет разъедать все их жизни, как едкая отрава, и он же их доконает. Впрочем, я об этом ничего не узнаю. Как и полиция Стокгольма. Копы не свяжут убийство Мари Роудриг с убийством Марши Мортон: жертвы не были знакомы; одна являлась жительницей Стокгольма, вторая жила в Норртелье; совершенно разный почерк убийства. Кстати, о последнем я даже не задумывалась: Роудриг была убита пулей, а Мортон ножом. По факту, эти два убийства могли бы соединить только мои отпечатки пальцев, которые, впрочем, не значились в полицейской базе, но убийство Роудриг расследовал неопытный следователь, а убийство Мортон досталось незаинтересованному старику, приверженцу антиклоновской политики и ярому противнику активистов наподобие Марши Мортон. В итоге старик и юнец так и не сопоставили самого очевидного. В конце концов, первый следователь установил убийство на почве воровства – у Роудригов пропали денежные сбережения и колье; а второй просто закрыл дело грифом “глухарь”. Но всё могло бы быть иначе, выйди Мариса Мортон из другой двери автобуса, которого я дожидалась на остановке в ста метрах от ее дома.

Я разминулась с Марисой Мортон даже не в секундах – в сантиметрах. Она вышла из передней двери автобуса, в заднюю дверь которого вошла я. Она наступила на тротуар в тот момент, когда я поднялась на первую ступеньку автобуса. Должно быть, именно такие моменты оригиналы называют судьбой: мы не встретились. Но в моей “не встрече” было существенное отличие от её “не встречи”: я думала, что она мертва, а она знала наверняка, что я жива. Как знал это и Роудриг. Из страха лишиться карьеры, дающей им большие деньги и не меньшую власть, они в итоге примут обоюдное решение молчать о том, что упустили из Миррор опасного клона, и всю оставшуюся им жизнь проживут, оглядываясь с опаской – в каждой неровной тени, за каждым неизвестным поворотом, в каждой рыжей голове им будет мерещиться моё присутствие. Я на такое даже не рассчитывала, но узнай я об этом… Что ж, возможно, я осталась бы удовлетворена тем, что лишила жизней не свои истинные цели, а всего лишь самых дорогих для них оригиналов. Глава 24

Автобус остановился на девятнадцатой из двадцати интересующих меня остановок, когда в него вошла девушка с явно ненатуральными, оранжево-красными волосами, на ладонь короче моих. Она сразу привлекла моё внимание, но не своей яркой причёской, по оттенку имеющей схожесть с моей, а тем, что она держала в своих руках – точь-в-точь такой же документ, какой когда-то я, в компании с 7900, 7997 и 8001, испортила Еклунду. Паспорт. Похоже на знаменитую судьбу оригиналов…

Стоило девушке сесть на кресло прямо передо мной, как мои мысли сразу же закрутились: мне нужен паспорт с моей фотографией в нём. Что делать?..

Девушка заговорила в странное устройство, которое намеренно удерживала у своего правого уха – это устройство сильно напоминало то, в которое этим вечером говорила Мари Роудриг:

– Да, представляешь, я только сегодня обнаружила, что срок действия паспорта истекает через месяц… Нет, даже не через месяц: через двадцать семь дней. Представляешь? Я не знаю, что делать… Думаешь, ещё успею заменить его до отъезда в Гренландию?.. А если не успею? – она сунула драгоценный документ в оттопыренный карман своего длинного плаща, ниспадающего прямо на пол. – Ну да, в таком случае придется отложить поездку… Может, оно даже и к лучшему. Если честно, я даже предпочла бы задержаться. Сама посуди: у Торкела новая девушка, а Хенрик, вроде как, продолжает скрывать свои отношения с Малин, так что получается, что я одна в этой экспедиции остаюсь без пары…

Автобус начал притормаживать. Не раздумывая, я слегка пригнулась вперед и, двумя пальцами ловко вытащив паспорт прямо из кармана рассеянной девицы, резко встала на ноги и уверенным шагом направилась к задней двери автобуса. Свидетелей не было, сама же пострадавшая, увлеченная своим пустым разговором с бездушным аппаратом, ничего не заметила. Спрятав добычу в карман куртки, я дождалась необходимой остановки и спокойно покинула автобус.

Отойдя на десять шагов от остановки, я вытащила из кармана ценный документ и открыла его на странице с фотографией. Владелица документа едва ли имела внешнюю схожесть со мной, разве что оттенок волос был близок к моему и глаза голубые: нос, линия губ, форма бровей, скулы, лоб – ничто больше не имело совпадений. И всё же: оранжево-красная с голубыми глазами – это уже гораздо ближе, чем блондинка с карими глазами. Имя владелицы паспорта – Лейла Олссон; возраст – двадцать шесть лет; гражданство – шведское. Ни имя, ни возраст этого оригинала мне не подошли даже больше, чем её скулы. Нет уж, возраст я сохраню свой, а имя… Кстати, нужно уже определяться с именем. В конце концов, скоро вторые сутки, как я брожу по миру оригиналов, а оригинальное имя себе всё ещё не выбрала. Необходимо постараться закрыть этот вопрос.

Гулко выдохнув и запрокинув голову, я врезалась взглядом в чёрное небо и неожиданно для себя вместо грозовых туч обнаружила луну, поверх которой бежали остатки рваных облаков: очевидно, эту часть города буря обошла стороной. Для меня это определённо хорошая новость, потому как этой ночью мне негде укрыться от непогоды.

Спрятав паспорт в рюкзак, я прочитала надпись на вывеске, прикрепленной к стоящему напротив меня столбу, украшенному стальной ковкой: “Vagbank”. Очевидно, это место имеет такое название благодаря большому количеству воды, разлившемуся здесь за высоким бетонным забором… Даже только подходить к этому забору впритык для меня оказалось волнительным – я впервые в жизни видела столь большое собрание воды в одном месте. Даже коснуться кончиками пальцев холодного бетона, отделяющего моё тело от чёрной водной бездны, было будоражаще, что мне понравилось… “Saltsjon” – так называется это огромное водное пространство, залив Балтийского моря, если только я продолжаю верно придерживаться выданного мне компьютером маршрута и сейчас действительно нахожусь в восточной части Стокгольма. Надо же… На волнах раскачиваются и не тонут под их толщей чудаковатые машины. Это и есть лодки? Или корабли? Какое из названий верное? В любом случае, это удивительно.

Внезапно перед моим взором отчего-то вдруг предстали широко распахнутые, пытливые и огромные серые глаза 11111: “Люди придумали лодки. Я еще не поняла, как они работают, но, наверное, как машины… Это – Швеция. А вот это – Великобритания. В нашей стране столица Стокгольм, а в Великобритании столица Лондон”.

Лондон. Две цели в Стокгольме, пять – в Лондоне. Значит, Британия для меня будет поинтереснее Швеции.