— О, да! Его разорвали на части четырьмя лошадьми. Страшная смерть, но поделом мерзавцу! Говорят, он отказался от исповеди, сатана!

Николетт испуганно перекрестилась.

— А его оруженосца повесили на Торговой площади за убийство цыганки. Говорят, в тюрьме их обоих пытали.

— Зачем?

— Хотели дознаться, не они ли своим колдовством навели безумие на кузена.

Николетт грустно усмехнулась и налила Альому вина, потом принесла из кухни жареного кролика с бобами, хлеб и сыр. Альом жадно принялся за еду. А Николетт спросила, непривычно понизив голос:

— Морис, вы будете вино пить?

Альом поднял глаза от тарелки. В трапезную вошёл Окассен. Он был босиком, в штанах и рубахе навыпуск, сильно отросшие волосы связаны на затылке в хвост.

— Буду, —глухо проговорил Окассен и, указав на Альома, спросил, — а это что за человек?

— Братец, ну ты и чудной, право! —воскликнул Альом.

Николетт поднесла палец к губам.

— Не надо. Он никого не узнаёт. Подстраивайся под его речи. Морис, познакомьтесь с нашим гостем, это мой кузен.

— Морис де Филет, — надменно произнёс Окассен. — А вас как зовут, мессир?

— Альом де Суэз, — с трудом подавляя смех, ответил тот.

— А смеяться надо мной грешно, — серьёзно проговорил Окассен. — Я — мученик, несправедливо обвинённый в убийствах. Как, вы сказали, вас зовут?

— Это он с тех пор такой? —спросил Альом уже без улыбки.

— Да, — грустно ответила Николетт. — Никогда раньше у него не бывало так долго. Обычно продолжалось день-два, а теперь уже третий месяц пошёл. Мадам Бланка думает, что он уже не выздоровеет.

— Боже свят! —перекрестившись, проговорил Альом. — И от чего такое случается с людьми?

— Подружка, а ты заперла дверь? — с тревогой спросил Окассен. — Боюсь, палачи снова придут за мной...

Николетт невозмутимо подлила ему вина.

— Не беспокойтесь, Морис, дверь заперта. Пейте.

Окассен с улыбкой обнял её за талию и весело сказал Альому:

— Она хорошая подружка! Самая добрая на свете. Остальные здесь — странные люди. Зовут меня чужим именем и никак не могут запомнить моего. Ну, не дураки ли?

Альом растерянно посмотрел на Николетт.

— Скажи «да», —тихо посоветовала она.

— Да, — поспешно сказал Альом.

— А те, что приходят оттуда, —продолжал Окассен, кивнув на дверь, — все злодеи. Они преследуют меня, хотят казнить. А что я им сделал? Что сделал? Что сделал?

— Пейте вино, Морис, —сказала Николетт, перебив его бормотание.

Тут дверь распахнулась, и вбежали дети — весёлые, румяные. Робер тащил связку свежей рыбы, нанизанной на бечёвку.

— Смотрите, матушка! Я самого большого пескаря поймал!

— А я — двух окуньков, — сообщил Дени.

Николетт обняла всех троих сразу, расцеловала и тут же повернула лицами к Альому.

— Вы ведёте себя невежливо, дети! Поздоровайтесь сейчас же с дядей!

Мальчики поспешно отвесили поклоны, Бланка сделала реверанс. Окассен тотчас ухватил её за пояс фартучка и усадил к себе на колени.

— Это моя дочка, —сказал он, обращаясь к Альому. — Красивая, правда?

— Правда, —согласился Альом. — Ты бы не подпускала его близко к детям, Николетт!

— Смотрите, батюшка, — сказала Бланка, показывая Окассену одну из рыбок в связке. — Эту я поймала!

—Я её боюсь, —с опаской проговорил Окассен. — Выброси! Она может съесть меня!

— Не съест! —засмеялась девочка. — Я вас защищу!

И поцеловала безумного в щёку.

— Может, так и правильно, — быстро сказал Альом, — ведь и Христос жалел бесноватых. Ну, я поеду, Николетт, храни вас Господь.

И уехал, оставив обед недоеденным.

Спустя несколько дней Николетт принимала во дворе часть оброка, который вместо Окассена собирал Дамьен.

— Две семьи не смогли ничего заплатить, — виновато проговорил он. — В одной мужика ещё весной волки загрызли. Там вдова с подростками, они едва смогли засеять поле. И всё боялись, что мы отнимем у них землю, раз в семье нет мужчины.

— Этак и у меня придётся отобрать землю, — невесело усмехнулась Николетт.

— С вами так нельзя поступить, мадам, ведь у мессира Окассена — наследственный феод, — серьёзно возразил Дамьен.

— Я знаю. Просто пошутила. Не бери ничего с этих семей, Дамьен. Скажи, мы разрешаем им не платить, пока их сыновья не подрастут.