Ролан ударил его ещё сильнее, чем в первый раз. Николетт вскрикнула вместе с Окассеном.

— Не бейте его так! — возмутилась она. — У него и без того голова болит.

— Мессир барон всё делает правильно, — возразил аббат. — Надо вышибить из безумца злых демонов.

— Полоумных всегда так лечат, мадам, — поддержал Дамьен. — Я много раз видел.

Ролан вновь обратился к Окассену, сжимая кулак:

— Ну, как тебя зовут?

Тот обречённо втянул голову в плечи. Лицо у него было откровенно безумное — глаза с расширенными зрачками блуждали, губы непроизвольно дёргались.

— Я не знаю! Не бейте, дяденька!— вскрикнул он.

— Повторяй за мной — Окассен де Витри!

— Окассен де Витри, — покорно пробормотал больной.

— Вот так. Смотри, сейчас я тебя отпущу, но если будешь беситься — снова свяжем.

— Я не буду беситься.

— И немедленно ляжешь спать.

— Да, лягу спать.

Мужчины втащили Окассена в дом, сняли верёвки. Мокрый, весь в царапинах, он стоял, пошатываясь. Николетт подхватила его за плечи.

— Давай, мы поможем, сестрица, — предложил Альом.

— Не надо, я сама его отведу.

В спальне она переодела Окассена в сухую рубаху, вытерла ему голову полотенцем. Он не сопротивлялся, только повторял, весь дрожа:

— За что они меня, скажи? Мне страшно. У меня голова болит, за что же мучить? Ведь это не моё имя.

— Тихо, тихо, — ласково отвечала она. — Ложись. Сейчас я тебе дам лекарство, и ты быстро заснёшь.

Она задула все свечи, кроме одной, легла рядом с ним. Окассен прижался лицом к её плечу.

—Ты не запрёшь дверь? — вздрагивая все телом, спросил он.

— Нет.

— Меня не казнят?

— Нет, Успокойся. Тебя помиловали.

Он спал допоздна, крепко, лишь изредка бормоча во сне. Николетт приготовила завтрак и проводила Ролана и Альома, которые оставались ночевать в Витри. Всё это время наверху было тихо. Поднявшись в спальню, Николетт обнаружила, что Окассен уже не спит. Он брился, поглядывая в маленькое зеркальце.

— Доброе утро, — осторожно сказала Николетт.

— Что со мной вчера было? — хмуро спросил он. — Башку ломит, весь ободранный.

— Ты немножко выпил, — смущённо сказала Николетт. — Начал буянить, пришлось тебя связать.

— Врёшь! — он сложил бритву и посмотрел ей прямо в лицо.

Глаза у него были покрасневшие от слёз, но не безумные.

— Опять на меня накатило, да? Я помню, как будто кошмар снился... как будто я был в тюрьме и какие-то люди пытали меня... лили воду мне на голову, заставляли называться чужим именем...

Николетт погладила его по волосам.

— Не вспоминай это! Всё прошло. Давай я тебя причешу.

Он послушно сел на табурет, но тут же удержал её руку с гребешком.

— Если бы ты знала, как мне страшно! Будто я не один человек, а сразу двое. Будто люди нарочно издеваются надо мной. И никому не жалко... я знаю, даже матери противно, что сын у неё сумасшедший...

Николетт присела перед ним на корточки, положила руки ему на колени.

— Не думай так, братец! Мне было очень жалко тебя. И ничуть не противно. Разве ты виноват, что с тобой случилась эта беда?

Он быстро замигал глазами, отвёл взгляд, потом снова посмотрел ей в лицо.

— А ведь я так часто обижал тебя! Я разлучил тебя с Бастьеном... ты должна ненавидеть меня за это.

— Ну, перестань, — тихо ответила она. — Ненависть — это грех. А у нас с тобой двое сыновей. И тут ещё третий.

Она коснулась ладонью своего живота. Окассен положил поверх свою ободранную руку.

— Значит, ты больше не думаешь о Бастьене?

— Я думаю только о тебе. Давай съездим в монастырь Сент-Обен? Мне говорили, там есть знаменитый монах-целитель. Он вылечит тебя.

Окассен тут же вскочил, упрямо замотал головой.

— Никуда я не поеду! Как ты не понимаешь, это не болезнь, а порча! Урсула ворожит на меня, ведьма проклятая!

Глава 21. Лечение

Николетт не прекращала уговаривать Окассена поехать к монаху-целителю, используя то доводы разума, то мольбы. В конце концов, в ход было пущено самое верное оружие — любовные ласки, те, что прежде Николетт дарила только Бастьену.

— Хорошо, поедем. Но никому не рассказывай, что я еду лечиться, — хмуро предупредил Окассен.